— Уильям, — спросил регент своего брата, настоятеля Холирудского аббатства. — Как он это делает, черт бы его побрал, сукина сына⁈

Видимое спокойствие и оборвалось внезапно — в светлейший из полдней апреля. Искры сыпались из-под копыт коней, когда два десятка Хепбернов на рысях сопровождали из дворца домой своего вожака. Со скалы в Босуэлл-корт епископ Брихин вернулся, с виду заледеневший настолько, насколько это вообще было возможно — и даже Патрик, знавший его манеры не первый год, был впечатлен. В большой игре Дугласы сделали ход, которого Брихин не рассчитал, теперь приходилось выкручиваться — и спешно. Адам Оттербурн, королевский адвокат, предъявил епископу письмо викария Церкви Девы Марии в Брихине о недостаче по сбору церковной десятины, о волнениях в приходе, хотя по осени, когда Джон Хепберн посещал епархию последний раз, ничем подобным и не пахло. Ангус, говоря за весь Совет короля, прямо указал Джону Хепберну вернуться к пастве, заброшенной за его долгим отсутствием, помимо вопросов с распространением ереси решив и денежные дела также…

— Вы повелеваете, милорд регент? — удивился железный Джон. — Мне⁈

— А вы вне подчинения власти шотландской короны, милорд Брихин? — в свою очередь удивился Ангус.

— Вне мирской власти, да. Прискорбно, что приходится напоминать об этом вам, доброму католику.

Ангус, как ни странно, не подавал и малейшего признака гнева — что укрепило Брихина в мысли, что викариево письмо припахивает. Поганая ухмылка присутствовавшего в Совете Питтендрейка говорила сама за себя. Не носил бы он колетов на немецкий лад, а то нарощенное пузо кажется обширней, чем есть на деле.

— Кому же вы подчиняетесь, если так?

— Господу Богу, регент.

— Это как христианин, а как лицо духовное, епископ?

— Архиепископу Сент-Эндрюсскому, если вы очень настаиваете.

Он метнулся было к канцлеру королевства, Джеймсу Битону, архиепископу Сент-Эндрюсскому, но Джеймс Битон принял сторону регента и велел Брихину отправляться восвояси, вернувшись не ранее, чем повод к поездке будет устранен! Ересь — отличное слово для того, чтобы архиепископ показал вид озабоченности… Джон Хепберн ощущал себя стреноженным — внезапно, в своем продвижении к видной только ему цели, и оттого пребывал в лютом бешенстве, тем более сильном, что не подавал и виду… расхаживая взад и вперед по кабинету во втором этаже Босуэлл-корта:

— Скверней не выдумать повода… и времени, вертел бы им в гузно! Однако на пару дней я все-таки съезжу. Но не на север, а на юго-восток. Мне понадобятся деньги — и люди. Богом молю, граф, не вляпайтесь в неприятную историю в мое отсутствие — тут вам не Сент-Эндрюс.

— Насколько неприятную, ваше преподобие?

— Со смертельным исходом. Вот что, все это время держитесь-ка поблизости от Джорджа Ситона.

Патрик пожал плечами:

— Леди-тетушка исходит на желчь, лишь только увидит нас вместе.

— Так и не бывайте при нем! Держите его при себе — здесь, в Босуэлл-корте, или при дворе. Джоанна не даст пропасть единственному сыну, а с ним вместе, если что, уцелеете и вы. И без глупостей — то есть, никуда без охраны! И ничего не пейте у нее в доме! Да, и не ешьте также… хотя в еду яд спрятать трудней, чем в питье.

— Она же тетка! — поразился граф.

— Может, она и тетка, но она — наполовину Дуглас. И прочие родичи, кроме нас, могут использовать ее стол для своих целей.

— Кто же именно?

— Мне не слишком нравится леди-казначейша…

— Вы уверены?

— Не имел случая поймать ее за руку, но слухи ходят разные, — епископ бросил на племянника внимательный взгляд, охватывая целиком, с головы до ног… цепко взял за плечо. — Здесь сейчас очень опасно, поймите же… и постарайтесь быть осмотрительней!

И быстро перекрестил.

Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Духовному лицу такого ранга приличнее было бы передвигаться по городу в паланкине либо в карете, однако духовное лицо решительно ничего не могло поделать с природной живостью натуры. Коли невозможно объезжать девицу, следует оседлать доброго жеребца, и вороной Джона Хепберна был натуральный черт, как и сам епископ, хотя для совместных выездов с племянником Брихин держал кобылку поскромней. Нищие не боялись сунуться под копыта — если и собьет с ног, так щедро заплатит, ибо никто, как Джон Хепберн, так не ценил молитву, произнесенную вовремя, или молву, принесенную с пылу, с жару. Глаза и уши держал он открытыми круглые сутки, и к нему стекались ручьи мутные, наиболее пригодные для ловли самой упитанной рыбы. Дорога верхом до Ситон-хауса позволила Брихину слегка прийти в себя. Огонь души взметнулся в нем внутри подобно хвосту лисицы, подпаленной в норе, там, на скале, во дворце, когда понял, что братья Дуглас просто удаляют его с шахматного поля, но порыв лютой злости епископ загасил чем и всегда — ледяным ядом рассуждения, трезвым расчетом. На то, чтоб вызвать в Эдинбург Болтона либо Ролландстона в охранители графу, потребуется двое суток, а Максвелла сейчас в столице нет, нет даже Уолтера Скотта, и был только один человек из ближнего круга, которому есть дело до всего этого, одна женщина… и она как раз смотрела на Брихина безо всякого тепла во взоре. Но и не за теплом явился к ней снова неугомонный епископ. На сей раз вдова Ситон приняла брата не в выходном, в домашнем платье, разумеется, в черном — вот редкое разнообразие! Только и позволила себе, что белую оторочку по рукавам, по краю воротника платья, наглухо застегнутого до самого подбородка, лифа, пошитого наподобие мужского дублета. И никаких украшений, кроме францисканских длинных четок.

— Чему обязана, милорд епископ?

Джон Хепберн остановился, опершись на каминную доску, не удостоив чести присесть:

— Заехал предупредить. Следует взять в расчет вот что… Ангус падет, как только станет известно о разводе с ним королевы Маргариты, тебе это понятно не хуже меня. Ты держишься за гнилое.

— Уже известно? — спросила вдова Ситон.

— Будет на днях, — солгал Брихин. — И какова тогда будет цена твоей крови Дугласов? Ибо молодой король ненавидит регента и его присных ненавистью тайной, но жгучей, он писал об этом своему дяде, английскому королю.

— Что до этого мне?

— При Джеймсе останутся только те, кого он ценит сейчас, Джоанна.

— Джеймс благосклонен к Джорджу.

— Но не так, как к Патрику… И тогда уже ты придешь за помощью ко мне… и что прикажешь ответить тебе тогда? Ты ведь понимаешь, при новом порядке дело об опекунстве может быть пересмотрено, Джорджу только семнадцать. В чьих руках окажутся тогда земли Ситонов, которые ты пятнадцать лет так стойко обороняла?

Джоанна Хепберн Ситон минутку поразмыслила.

Король благоволил ее сыну, но эти чувства не шли ни в какое сравнение с той любовью, которой он воспылал к молодому Босуэллу.

— Джордж — твой племянник, — указала она.

— Что, настало время вспомнить об этом? — вежливо уточнил Джон.

Их реплики напоминали обмен мечевыми ударами — не до крови, но чувствительно, когда бойцы пробуют силу противника.

— Либо он — только твой сын, либо еще и мой племянник, — заключил епископ. — Джордж — славный парень, мне не хотелось бы причинить ему зло, если придется делать выбор между его благосостоянием и безопасностью графа Босуэлла… но я это сделаю. Я уезжаю, Джоанна, на несколько дней. Мне нужно, чтоб Патрик Хепберн был принят в твоем доме эти дни — принят ближе, чем был до сих пор. Не во имя общего прошлого — его нет у нас — но во имя их совместного будущего.

— Белокурый и синеглазый. Дурное семя от чресл моего героического братца, — с иронией молвила вдова Ситон.

— Не говори так об Адаме, — предостерег Брихин.

— … и этой бедной маленькой девочки, забавы покойного короля. Кто он вообще? Он точно наш? Или мне следует считать его нашим только потому, что ты взял его под свою защиту?