Пока мои мысли метались загнанным в тупиковую галерею кобольдом, всюду натыкаясь на стены, разговор зашёл о том, у кого и как в цитаделях записывают содержимое складов. В большинстве случаев это были просто выровненные стены и подходящий «мелок» — кусок породы, которым можно было писать как мелом. Но такое можно было найти не во всех цитаделях. Например, у Стура использовали кусок кожи, на котором писали стилусами, наподобие того, что был в руках богини Видры в Эйдскеле.

И тут меня осенило.

— Прежде чем высекать обвинения, нам следует подпереть свод доказательствами, — сказал я. — Давайте напишем послания своим родам. Расскажем о себе, а потом упомянем, что есть мнение: подкормка, которая так хорошо заставляет расти камнежоров, может быть проклята.

И, учитывая внимание дварфов к деталям, даже простое упоминание об этом не останется без внимания. Как минимум внутри родовых галерей молодняк камнежоров, которого хоть понемногу, но держит для себя каждый род, попробуют не кормить эльфийской подкормкой. И если наши подозрения верны, они не будут болеть.

И это уже серьёзное обвинение.

Камнежоры стали настолько заметной частью продовольственной безопасности Фейтхолла, что их массовый падёж в самом деле грозит голодом. Одно только это сделает эльфа не то чтобы априори виноватым...

Но очень близко к тому.

Поправила:

В таком деле достаточно и подозрения, чтобы выставить дварфа во тьму. Я почти уверен, что эльф сможет отпетлять, но хотя бы мы не вляпаемся в противостояние с ним на его территории и тогда, когда у него все тузы в рукаве.

Или где он там их прячет.

— Послание? — переспросил Грим.

— Точно. Я сказал «послание», — потому что тут нет слова «письмо».

Пришлось развернуть свою мысль.

Передать с торговцами или охотниками сравнительно небольшой предмет было распространённой практикой. Грим рассказывал, что раньше охотники таскали с собой пару особенно удачных инструментов, которые лежат без дела, но выкинуть жалко. Реже — рулон красивой ткани или кусок минерала с интересными свойствами. Этакие пробники для торговли.

Куда чаще это были статуэтки дварфов с кратким описанием их жизни. Такие делали, когда кто-то умирал. И предков иногда отправляли в залог, чтобы получить товар авансом, а расплатиться позже. Как не выкупить предка? Это позволяло иметь достаточный зарок и без составления зарочной скрижали. Но, конечно, это работало только между теми, кто хорошо друг друга знал.

Чаще всего сразу после этого охотники отправлялись в обратный путь с грузом.

Но эти времена давно прошли. Все уже давно знали, что и где можно купить. И достаточно было просто отправить короткобородых волокит, потому что пути обычно были уже достаточно безопасны. А по отношению к волокитам традиции не требовали давать лучшей жратвы, ремонта и подарков в виде обуви или даже оружия.

Теоретически сама возможность такая была. Но всё же тащить здоровенную каменную плиту с рунами никто не станет.

Тогда я и предложил:

— Давайте попросим кожу. Напишем послание стилусом, как список на складах. Кожу можно свернуть в рулон, и весит она совсем немного по сравнению с той же скрижалью зарока, например. Никто не сможет отказать без веских оснований. Это будет невежливо. И наши послания, скорее всего, дойдут до адресата, пусть и далеко не сразу.

Но за скоростью я и не гнался.

Все после некоторого размышления решили, что это пусть и не самая лучшая мысль, но попробовать можно. Грим поговорил со стражей, и вскоре нам принесли требуемое. Стилус, правда, оказался всего один. Видимо, они не совсем поняли, для чего нам это.

Кожа, к моему удивлению, оказалась искусственной, на тканевой основе. Мы тут делаем отличный клей из хитина. Им, только со слегка лучше приспособленным составом, и пропитали грубую ткань. В общем, писать было можно. Буквы можно было разглядеть, если прибавить света. Благо руны дварфов состояли в основном из прямых чёрточек, сходящихся под острыми и тупыми углами.

Стур писать отказался. Он сказал, что его цитадель находится вне Фейтхолла. И в самом деле: если все мы, кроме начинающего седеть Грима, были скорее в широкой палитре рыжих, то Стур был скорее русоволос, хоть и с рыжиной.

Я предложил ему просто написать родным. Он отказался. Мы не стали ничего спрашивать. Это его дело.

В общем, писал под диктовку я. У меня лучше всех получалось выводить руны. А вот слова подбирал для всех Торв.

Письма были нечеловечески конкретные.

Жив, здоров, в Фейтхолле. Вчера взял на складах новые штаны из кожи, со вставками на заднице и коленях, прочные, трижды прошитые и с завязками снизу штанин. Бывал много где.

Но потом добавлялось трогательное.

Вышла ли замуж дочь. Торв спрашивал, справили ли обновку всем детям, перечисляя, кто и у кого одежду полуизносил, а кто, должно быть, из неё вырос.

Грим спрашивал, жива ли ещё его мать, и если да, есть ли кому зажигать свет перед её посмертной фигуркой.

И в конце небрежное:

Есть мнение, что камнежоры болеют из-за эльфийской подкормки. Вдруг она проклята особенно пучинистым проклятьем, так что сразу и не понятно. Есть ли способ это проверить?

Последний лист и стилус забрал себе Браск, справедливо рассудив, что это входит в подарки цитадели охотникам.

Теперь осталось дождаться удобного момента, чтобы передать наши послания. И такой момент наступил очень скоро.

Едва мы закончили, пришёл Хальд Ключник и объявил, что раз уж мы охотники, раз уж Бьёрн перевёл нас вниз и раз уж у нас не было никаких возражений, то теперь мы становимся на вторую ступень снабжения. А значит, нам следует переехать в общие палаты для собираемых хеймаров и быть готовыми выступить по первому требованию.

Мы так и сделали.

Первое требование случилось уже на следующий день.

Через один долгий период сна нас покормили заметно хуже, чем мы успели привыкнуть даже в маленьких цитаделях. А потом построили и отправили в Эйдскель.

Бьёрн или Меднорук боялись, что Свартскард может напасть, и торопились усилить самый удобный из проходов между Фейтхоллом и Свартскардом.

Утром нам принесли еду прямо в палаты. Мы с тоской разглядывали каменный хлеб. Он был скорее каменный, чем хлеб: молотая сердцевина подшлемника, потом обожжённая в формах в виде кирпичей. По прочности он кирпичам уступал, но не намного. Его надлежало разбить и насыпать в пиво. Сгрызть его не могли даже дварфы.

Именно в пиво. В воде он не растворялся.

Мы его с собой даже в поход никогда не брали. Ведь любому здравомыслящему дварфу было понятно, что пиво кончится раньше, чем дело дойдёт до этого... хлеба.

Тут мы впервые преодолели врождённую стеснительность, хотя до этого беспрекословно всё выполняли, и возмутились. Но принесший еду короткобород отослал нас к Хальду. А Хальд Ключник оказался слишком ловок, чтобы попасться нам на глаза.

Честно говоря, наша стеснительность сослужила нам плохую службу. Мы оказались буквально на передовой начинающейся войны. А ведь стоило хотя бы мне преодолеть тяжёлый моральный барьер и сказать, что мы формально даже не давали Бьёрну своего согласия на то, чтобы он распоряжался нами как короткобородыми волокитами, и кто знает, может, теперь уже все остальные постеснялись бы нас заставлять.

Но я не смог.

Ну как же. Общее дело. Я внутри себя чувствовал так, будто меня цепями к камню приковали. За каждую мышцу. Рта не раскрыть.

Было видно, что ни один из нас не доволен. Но молчали все.

После сомнительного завтрака мы выступили.

К счастью, не одни. С нами шло три сотни хеймаров Фейтхолла. И, судя по их виду, это были вовсе не те хеймары, что встают от своих верстаков в хирд цитадели, когда нужно защитить её от врагов. Вооружённые, все со щитами, в бронзовых шлемах, все в броне как минимум не хуже, чем у Торва. А многие в кольчугах, как мы с Гримом. У каждого десятого на шлеме сверху люминесцентный гребешок, у каждого сотника он в два раза больше, и строевой фонарь на шесте.