И вновь проявлялась эта странная, зловещая организованность внутри, казалось бы, полного хаоса. Они не стояли на месте. Их общее движение напоминало течение густой, вязкой жидкости. Когда дрон, описав широкую дугу, набрал высоту, взгляду открылась детальная панорама. Становилось очевидным, что эта человеческая масса стекалась в определённые точки. Плавными, но неотвратимыми потоками люди уходили с ярко освещённых магистралей и открытых пространств. Их неудержимо тянуло в темноту. Они затекали в чёрные зевы подземных парковок, исчезали в зияющих дверных проёмах торговых центров, уже погружённых в кромешную тьму, скапливались в туннелях метро. Улицы постепенно пустели, но это опустошение не несло облегчения. Оно означало, что угроза не рассеивалась, а собиралась в тени, концентрировалась в скрытых, труднодоступных полостях городского организма.

Архивное видео завершилось, однако ему на смену пришло следующее. Новый материал представлял собой запись прямой трансляции из закрытого подвала. Молодой парень вёл эфир в китайской социальной сети, активно собирая виртуальные награды и эмоции подписчиков. На селфи-палке он то приближал, то отдалял смартфон от массивной решётки, отделявшей его от тёмного помещения, где метались фигуры.

Здесь Ева уже могла рассмотреть детали гораздо лучше, но не идеально. На лицах за решёткой отчётливо проступали тёмные, почти чёрные, а местами багрово-красные, вздутые вены, будто кто-то прочертил их под серой, землистой кожей. Глазницы и щёки казались глубоко провалившимися, а сами глаза были налиты густой сеткой лопнувших капилляров, скрывающей белок. На шеях, под челюстями и за ушами, вздувались неестественно крупные, бугристые шишки лимфоузлов. Блогер что-то быстро и возбуждённо тараторил на китайском, временами нервно хихикая, когда смартфон в его руке дёргался от удара или его почти хватали чьи-то прорывающиеся сквозь прутья пальцы. Похоже, в это помещение свели его заражённых соседей. Эти люди за решёткой издавали хриплые, булькающие звуки, стонали и рычали, пуская по подбородкам струйки тягучей слюны, их пальцы судорожно сжимались в тщетных попытках дотянуться до него.

Последние два видеофрагмента были записаны стационарной лабораторной камерой наблюдения. Первый фрагмент: камера висела под потолком, чуть правее от яркой хирургической лампы, давая чёткий обзор. В центре кадра, на металлическом столе, лежала возбуждённая молодая девушка, её будто знобило, она стучала зубами. Тело было пристёгнуто ремнями, но она была в сознании. Она была напуганная, но вырваться или освободиться не пыталась. Она понимала, что с ней происходит и что с ней делают.

Президент Юдин скользнул взглядом по залу, оценивая реакцию собравшихся, и особенно вирусолога. Ева его не разочаровала. На её лице читался сконцентрированный интерес. Она впивалась в кадры аналитическим взглядом, изучала как под микроскопом незнакомый, смертельно опасный штамм.

Вокруг девушки, туго перетянутой ремнями к металлическому столу, стояли шесть белых, громоздких фигур. Костюмы биозащиты с панорамными стёклами вместо лиц делали их похожими на пришельцев, изучающих неизвестную форму жизни. Девушка о чём-то быстро и сбивчиво говорила с ними, но естественно, никто в зале не понимал ни слова.

— Перевод бы… — подумала Ева.

Временная метка на видео сменилась. Разница во времени составляла тридцать пять минут.

Озноб у пациентки прошёл. Теперь кожу покрыл влажный, нездоровый блеск, жар стремительно выходил наружу, превращая дыхание в ещё более рваное и бесполезное. Движения заражённой становились запаздывающими, будто сигналы от мозга доходили с задержкой. Взгляд терял фокус, зрачки не успевали за светом, реагировали вяло, с опозданием. Ещё несколько секунд организм держался на пределе, а затем словно сдался. Мышцы обмякли. Тело утратило напряжение, и казалось, она просто уснула.

Показатели на мониторе начали меняться. Частота сердечных сокращений пошла вниз, выравниваясь до нижней границы нормы. Дыхание замедлилось, стало глубже, исчезла прежняя судорожная поспешность. Со стороны это выглядело как облегчение, как будто кризис миновал, и организм наконец стабилизировался. Но Ева не повелась. Частота пульса упала, но наполнение оставалось слабым. Давление держалось на нижней границе, едва пульсировало. Температура не падала, она замерла, застыла на опасной отметке 40 градусов. А ещё на шее и лице девушки проступали уже знакомые признаки: потемневшие вены вздулись под кожей, крупные лимфоузлы выпирали, делая контур лица жутковатым.

Снова картинка дёрнулась. Временной штамп сменился, время пролетело на двадцать три минуты вперёд. Девушка лежала с закрытыми глазами. И вдруг… она делает глубокий, судорожный вдох, от которого грудная клетка вздыбилась слишком высоко. Её веки распахнулись, она повернула голову. Посмотрела прямо на доктора. Открыла рот и потянулась к нему.

Съёмка завершилась внезапно: к виску девушки приставили металлический цилиндр пневматического болтового оглушителя - устройства, предназначенного для убоя крупного рогатого скота. Последовало едва заметное движение руки медспециалиста, лёгкий толчок, и тело на столе дёрнулось один раз и обмякло. Жизненные показатели внизу экрана просто затухли. Зелёные линии выпрямились, цифры замерли на нулях. Девушка была мертва клинически и окончательно.

Следующий фрагмент перенёс их в другое помещение. Изолированный прозрачный бокс, судя по всему из прочного стекла, где находились трое заражённых людей. Они бесцельно бродили по периметру, иногда сталкиваясь друг с другом, но не проявляя агрессии. В какой-то момент в бокс впустили обычную дворовую лохматую собаку среднего размера. У Евы сразу же сжалось сердце. Вот такое она ненавидела больше всего, хотя чётко понимала, зачем это делается. Собака заметалась по боксу, жалобно скуля, забилась в угол, потом перебежала в другой, когда заражённые начинали приближаться. Они подходили к ней, наклонялись, принюхивались, но не трогали. Потеряв интерес, снова отворачивались к стеклу, за которым стояли люди в белых костюмах. Спустя три часа собака, устав от страха и беготни, свернулась калачиком в углу и уснула. Затем её выпустили, а в бокс с заражёнными пустили газ.

— Что ж… пожалуй, на этом хватит видео. Думаю, и так всем всё ясно… — Юдин отхлебнул из фарфоровой чашки уже холодный, горький кофе и слегка поморщился. В этот момент дверь в конце зала тихо распахнулась, и к нему быстрым, бесшумным шагом подскочил сухощавый, подтянутый мужчина лет сорока. Он наклонился, что-то прошептал президенту на ухо. Тот лишь коротко кивнул и жестом отпустил его. Дверь так же тихо закрылась. — Ну что, коллеги... Только что получил последние сводки: страны Евросоюза закрыли своё воздушное и наземное пространство для наших граждан и рейсов. Кроме Испании и Турции, они пока открыты, но это, скорее всего, вопрос часов. То же самое сделали Северная Америка, Ближний Восток, Австралия с Новой Зеландией..

В зале мгновенно загалдели, голоса, сдавленные до этого момента, вырвались наружу гулким потоком возмущения и тревоги.

— Ладно, ладно… успокойтесь, — голос Юдина перекрыл шум, звуча почти скучающе. — Это было вполне ожидаемо, разве нет? — Новость, судя по всему, не произвела на него ни малейшего впечатления. Он отпил ещё глоток кофе и повернулся к Еве. — А теперь предоставим слово нашему вирусологу. Ева Денисовна, пройдите, пожалуйста, к трибуне. Поделитесь вашим предварительным заключением.

Ева почувствовала себя так, будто её, как семиклассницу, внезапно вызвали к доске решать уравнение. Она ненавидела быть в центре внимания, предпочитая молча наблюдать и анализировать со своего места. Она не думала, что придётся выступать. Собрав волю в кулак, она поднялась и подошла к трибуне. Конструкция оказалась рассчитанной на людей повыше, и над массивным деревянным коробом виднелась только её голова, что заставило её почувствовать себя неловко и немного нелепо. Секретарь быстро опустил гибкий микрофон до уровня её губ.