— Прости, мне не следовало этого делать.

— Я не жалею, Люциан Блэкторн. Более того, я намерена поцеловать тебя когда-нибудь снова.

* * *

В доме тихо, последний гость ушёл примерно полчаса назад. Как обычно, мой отец будет в библиотеке, потягивая свой шотландский виски, пока наконец не отключится и не заснёт на диване. После сегодняшних событий я подозреваю, что он уже без сознания, но чтобы убедиться, что он не застанет меня крадущейся по дому и не решит выместить на мне свою злость, я направляюсь к библиотеке. Звуки эхом разносятся по коридору. Мой отец что-то бормочет тихо, перекрываемый отчётливо женским голосом. Когда я подхожу, женский голос переходит в мягкие стоны. На мгновение я замираю, думая, что это моя мать, но потом слышу, как она говорит, — акцент густой. Она вскрикивает, и я выглядываю в щель двери, чтобы увидеть Соланж голой, согнутой над подлокотником дивана. Её запястья связаны верёвкой, которая натянута через мебель и уходит из моего поля зрения. Мой отец стоит позади неё, держа в одной руке мамин жезл, в другой — свой напиток.

— Мне сорок два, и я могу делать мост, как никто другой, — издевается он, прежде чем сделать глоток. Соланж хихикает, выгибая шею, чтобы посмотреть на него.

— Она гибче меня?

— Давай проверим.

Он толкает жезл в неё, и при её первом стоне похоти волна отвращения переворачивает мой желудок. Сжав кулаки, я заставляю себя уйти, пока отец продолжает трахать Соланж маминым старым жезлом.

— В следующий раз, когда она захочет проверить, осталась ли у неё гибкость, от него будет пахнуть твоей пиздой.

Соланж снова стонет и кусает губу.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Трахни меня так, как никогда не трахал её.

С яростью, бьющей в жилах, я ухожу.

ГЛАВА 13

Исадора

Настоящее

— Что мне сыграть дальше? — сложив руки на коленях, я сижу за пианино, ожидая, когда миссис Блэкторн перечислит следующее произведение.

— Как ты запомнила музыку? — будь то по натуре или намеренно, в её тоне всегда присутствует подозрительная нотка.

— Тётя сыграла её для меня один раз, а я слушала.

— Твоя тётя играет на пианино?

— Нет. Она включила её фоном, пока я делала домашнее задание. Она где-то прочитала, что классическая музыка делает умнее, или что-то в этом роде.

Её глаза сужаются, когда она постукивает пальцем по книге, лежащей у неё на коленях.

— Ты услышала её один раз. И запомнила.

— Да. Я, эм… — я жестом указываю на голову, пытаясь вспомнить слово, которым мой консультант это называл. — У меня есть своего рода дар. Скорее проклятие. Я не могу слушать песню, чтобы у меня не двигались пальцы.

Мысль о том, как это должно выглядеть со стороны, заставляет меня усмехнуться, но, судя по суровому выражению, по-прежнему занимающему её лицо, она явно не разделяет моего веселья.

Эту женщину будет невозможно расколоть.

— Так почему ты работаешь здесь, если у тебя такой поразительный дар? — говорит она так, будто это вовсе не дар.

— Вы мне не верите, даже после того, как я только что сыграла это для вас?

— На разучивание этого произведения у тебя могли уйти месяцы, годы. Ты утверждаешь, что услышала его один раз. Я много лет преподавала игру на пианино. Я знаю, что возможно, а что — нет.

— Хотите, я сыграю что-нибудь ещё?

— Я настаиваю.

— Хорошо, тогда… — развернувшись обратно к пианино, я ставлю пальцы на первую ноту «Лета» Вивальди. Хотелось бы мне знать разницу между лёгкими и сложными произведениями, но для меня они все одинаковы. Их отличает друг от друга лишь та музыка, на которой мои пальцы спотыкаются. В первый раз, когда я услышала это, я закрыла глаза, представляя каждый свой удар в спазматической скорости, и могла представить каждый звук от каждой клавиши, к которой прикасалась. Я не имею ни малейшего понятия, какую стандартную ноту я играла, диез это был или бемоль. Я знала только звук, и когда мои уши слышали его, мои пальцы жаждали найти его.

Мой учитель музыки иногда играл со мной, ускоряя мелодию, чтобы посмотреть, повлияет ли это на мою способность копировать. Не из зависти или злости к моему таланту, а чтобы проверить мои возможности. Независимо от скорости или темпа, я каждый раз улавливала последовательность клавиш.

На последней ноте я оставляю пальцы на клавишах и улыбаюсь. Не для миссис Блэкторн, а из-за того, как быстро я вспомнила произведение, которого не слышала много лет. То самое, которое мой учитель музыки играл фрагментами, чтобы посмотреть, смогу ли я собрать его в голове в одну цельную мелодию.

— Вивальди. Одно из более сложных произведений.

Для женщины, чей разум не всегда надёжен, у неё, безусловно, бывают поразительные интуитивные моменты, когда дело касается музыки и кукол.

— Моему Люциану нравилось играть для меня. Он был очень хорош, — глядя куда-то вдаль, она приподнимает уголки губ в улыбке. — Он, разумеется, знал ноты.

Остановившись, она склоняет голову, и её выражение лица твердеет в хмуром взгляде.

— Его отец ненавидел это. Считал это слабостью нашего сына. — с фырканьем она качает головой. — Ты только представь. Такой уровень концентрации и сосредоточенности ума требуется, чтобы играть эти сложные произведения, а он считал это слабостью.

— Жаль. Я всегда хотела научиться нотам.

— Разве в школе не было кого-нибудь, кто мог бы тебе их показать?

— Мой учитель музыки, но сама мысль о том, чтобы оставаться с ним наедине после школы, вызывала у меня мурашки.

Лёгкая улыбка изгибает её губы.

— Забавно, как мы лишаем себя чего-то из-за собственных страхов, не так ли?

Впитывая её слова, я некоторое время сижу молча.

— Вы преподавали игру на пианино. Не могли бы вы научить меня?

— Боже, нет. Мои дни преподавания пианино давно прошли. У меня больше нет к этому интереса. — её хрупкие пальцы поднимаются, и она чешет подбородок. — Люциан наверняка всё ещё помнит. Он мог бы научить тебя.

Похоже, она снова потеряла рассудок, если думает, что я попрошу её сына давать мне уроки игры на пианино.

— Неважно. Это не обязательно.

— Ты тоже боишься Люциана?

— Нет, я просто… я знаю, что он занятой человек. Я уверена, у него нет времени на уроки пианино.

— У него есть время трахать прислугу. Уверена, он сможет выкроить час-другой, чтобы показать тебе несколько нот на пианино.

От её комментария под моей кожей змеёй проползает вспышка дискомфорта, и я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, кого именно из прислуги он трахает. Джулию? Или одну из других служанок, которых я видела снующими тут последние два дня?

— Даже с половиной изуродованного лица он всё равно умудряется очаровывать дам.

Возможно, тех, кого он привлекает. В голову приходит образ, который я нашла прошлой ночью, и как бы мне ни хотелось спросить её, что с ним случилось, я понимаю, что с Лаурой нужно быть осторожной и воспринимать каждый вопрос как возможный триггер.

— Значит, он всегда умел обращаться с женщинами?

— Боже мой, — закатив глаза, она ёрзает в кресле. — В школе они буквально не давали ему прохода. Он учился в школе для мальчиков, но рядом был и сестринский кампус, и те девочки… — она качает головой. — Никакого стыда. Присылали ему записки с описанием того, что они фантазируют делать с ним. Я нашла одну в его школьной сумке в начале второго года обучения. Девушка, утверждавшая, что обожала его с начальной школы. Респектабельная дочь генерального директора банка. И всё же она описывала зависимость, которую у неё развилась к… занятиям определёнными вещами, думая о нём. Отвратительно.

Часть меня хочет усмехнуться, в то время как другая часть чувствует, будто её слова каким-то образом адресованы мне, хотя я не имею никакого отношения к её сыну.

— Иногда… человеку просто хочется, чтобы его заметили.