— Я не выношу твою мать… она постоянно заставляет меня чувствовать себя дерьмом под её дизайнерскими туфлями. Жезл? Да. Это было плохо. Но я устала чувствовать себя отбросом. — она наклоняет голову, без сомнения, пытаясь привлечь моё внимание, пока я изо всех сил стараюсь не смотреть на неё. — Что касается твоего отца… у меня нет выбора. Он пригрозил избавиться от меня, если я не буду трахаться с ним, когда он попросит.

Хмурясь, я наконец встречаюсь с ней взглядом.

— Уволить?

— Ты единственный, Люциан. — подол её платья привлекает моё внимание к её голым ногам, когда она делает шаг глубже в комнату. — Единственный, кто заставляет меня чувствовать себя хорошо. Кто заставляет чувствовать… что я чего-то стою.

— И ты всё испортила. Так что, как я сказал, уходи.

Я снова подбрасываю мяч, но на этот раз она его ловит.

— Ты злишься на меня.

— Это так очевидно?

Роняя мяч на пол, она забирается ко мне на колени, прежде чем я успеваю её остановить, и отталкивает меня обратно на кровать. Осев верхом на мне, она тянется за спину.

— Хочу показать тебе ещё один фокус.

Руки на её бёдрах, я пытаюсь сдвинуть её, но её мышцы сжимаются вокруг меня, удерживая в плену.

— Мне надоели твои фокусы.

— Этот тебе пригодится. — лезвие блестит в уголке моего глаза, когда она крутит его, улыбаясь. — Когда ты злишься. Достаточно одного длинного разреза, чтобы выпустить всё это напряжение внутри тебя.

Холодный металл просачивается сквозь рубашку, когда она прижимает стальной кончик к моей груди и срывает одну из пуговиц. Я даже не пытаюсь посмотреть, куда она падает. Мои глаза прикованы к её глазам, выискивая любой намёк, что она может вонзить это лезвие мне в рёбра. Ещё одна пуговица. Затем ещё одна, пока широкий разрез не обнажает мою голую грудь.

— Так же, как страх может быть афродизиаком, боль тоже может им быть. Если научишься любить и принимать её, станешь непобедимым.

Безжалостный стук моего сердца — это не страх, а возбуждение, подтверждённое напряжением моего тела. Холодное жжение пронзает мою грудь там, где она ведёт лезвием, царапая мою плоть, и я стискиваю зубы от боли.

— Блядь, — скриплю я, мышцы дёргаются от преследующего жжения. Не сводя с меня глаз, она поднимает лезвие, показывая кровь, стекающую по стали, которую она слизывает.

— Ты на вкус как ярость и похоть. Всё внутри меня кричит, чтобы я сбросил её и велел убраться из моей комнаты. Вместо этого я хватаю её за шею, ярость прорывается на поверхность, когда я прижимаю её к кровати рядом со мной. Я вырываю лезвие из её руки и кручу его так же дразняще, как она это делала раньше. Её губы раздвигаются в улыбке, которую я мог бы срезать с её лица.

— Что ты хочешь сделать с этим ножом?

Лезвие — быстрая отвлекающая манёвра, и я смотрю на своё искажённое отражение в металле. Без особого подсказа моей головы холодная сталь упирается ей в горло, мои глаза прикованы к её глазам, пока я тянусь вниз и рву её трусики под платьем. В ярости из-за неё. Одной рукой я высвобождаю член из штанов. Она извивается под мной, будто пытаясь сопротивляться, но я сильнее. Я вклиниваю ноги между её бёдрами, и холодное жжение обжигает мою щёку там, где она бьёт меня по лицу. Следующий хихикающий смех только подзадоривает мою ярость, и я прижимаю лезвие достаточно сильно, чтобы приподнять её подбородок.

— Если я ещё раз застукаю его, как он тебя трахает, я возьму этот нож и перережу им твоё горло.

Она издаёт стон. Блядский стон. Всаживая член в неё, я наблюдаю, как её глаза закатываются, язык скользит по губам. Несвязные французские слова кружатся у меня в голове, пока я двигаюсь в ней.

— Скажи, что ты говоришь, — требую я.

Глаза, отяжелевшие от желания, она тяжело моргает и снова стонет.

— Я сказала: трахай меня сильнее, Юный Мастер.

Так я и делаю.

ГЛАВА 15

Исадора

Когда мне было пятнадцать, тётя Мидж решила, что будет весело, если я подработаю няней у одного из соседских детей, чтобы заработать немного денег. Маленькая пятилетняя девочка, чья мама работала допоздна, оставляя дочь без того, кто мог бы встретить её на остановке школьного автобуса. У меня никогда не было ни братьев и сестёр, ни питомца, ни вообще кого-то, за чью жизнь я была бы хоть как-то ответственна, так что я не знаю, с чего тётя Мидж взяла, что это будет для меня полезно.

За восемь долларов в день я встречала ребёнка на остановке, провожала её домой и торчала с ней, смотря тупейшие серии Larva, пока не приходила её мама. Работа казалась не такой уж плохой, пока однажды девочка не решила разнообразить всё, попросив поиграть на заднем дворе. Двор был огорожен, так что я не придала этому значения. Примерно за десять минут до того, как должна была прийти её мама, я вышла позвать её домой.

Она не ответила. Я обыскала каждый угол двора. Не нашла её.

Сказать, что я запаниковала — ничего не сказать. У меня буквально случилась паническая атака, пока я металась по дому в поисках её. Я задыхалась, чувствовала головокружение и желание потерять сознание. Полноценная паника.

Оставалось всего пару минут до прихода её мамы, когда я по чистой случайности вышла проверить перед домом и обнаружила девочку, устроившуюся посреди дороги и рисующую мелками.

Посреди чёртовой дороги.

Не в себе, я подхватила её и понесла, пока она пиналась и кричала, к тротуару, где уже могла нормально спросить, какого чёрта она себе думала.

— Мама разрешает мне играть на улице.

Она, конечно, врала, и уже через минуту подъехала её мама, совершенно не обратив внимания на нарисованные сердечки и радуги, по которым она проехалась.

Я не сказала ни слова, но позже той ночью меня загрызло чувство вины. Настолько, что на следующий день я прогуляла школу, чтобы признаться в случившемся и уволиться, чувствуя себя полным провалом. А через год я узнала, что ту маленькую девочку убили. Её сбила машина прямо перед домом, пока она играла. Согласно статье, её оставили дома одну после школы.

Поджав колени к груди, я сижу на кровати, уставившись в стену напротив. Я даже не знаю, что значит то, что Лаура сегодня была на балконе. Настолько ли она психически нестабильна, чтобы попытаться прыгнуть или погнаться за своим мёртвым внуком через перила. Я знаю лишь одно: я не могу выбросить из головы картинку, где она лежит на асфальте с расколотым черепом. Я должна сейчас спать, но этот сценарий крутится по кругу, и опыт подсказывает мне, что он не прекратится, пока я не проверю, что с ней всё в порядке.

Холодный паркет бьёт по босым ступням, и я тихо иду к запертой двери. Приоткрыв её, я выглядываю и вижу пустой, тихий коридор, затем спускаюсь на один пролёт лестницы и прохожу мимо вестибюля, где резко останавливаюсь.

— Чёрт.

Сампсон поднимает голову, когда я подхожу, но не утруждает себя тем, чтобы сдвинуться с места, где он устроил герб Блэкторнов своей постелью на ночь. Вместо этого его большая квадратная голова медленно поворачивается вслед за мной, пока я крадусь мимо.

Его вид ещё больше треплет мне нервы, и я готова поклясться, что пёс это чувствует — по тому, как он настороженно следит за мной, пока я крадусь к лифту. Быстрая проверка, надеюсь, позволит мне закрыть глаза и хоть немного поспать. Заново начать завтрашний день.

Двери лифта открываются, и во второй раз за день меня накрывает звук криков. Я бросаюсь к спальне Лауры, но снова резко торможу, увидев Люциана, устроившегося на полу у её двери.

Одна нога согнута, локоть лежит на колене, из руки свисает стакан. Он удостаивает меня лишь мимолётным взглядом — глаза полны усталости и апатии.

— Я… прости. Я оставлю тебя одного.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и поворачиваюсь обратно.

— С ней всё в порядке?

Не глядя на меня, он слегка кивает и опрокидывает стакан.

— Тебе что-нибудь нужно?