И у меня просто нет сил сегодня вечером продираться через обыденность.

Если бы я не знал её так хорошо, как знаю, я бы почти принял выражение погони на её лице за разочарование. Но я знаю лучше.

— Хорошо.

Не так давно она бы усмехнулась при одной мысли о том, чтобы склонить голову в знак покорности. Сейчас же она куда более сговорчива, почти без комментариев или возражений. Не то чтобы она возражала против моего отказа. Несмотря на стоны, поцелуи, кажущиеся ласковые прикосновения, я уверен, что вид меня достаточно её отталкивает, чтобы она изображала удовольствие во время секса. Даже оргазм она достигает с прикрытыми глазами, словно один взгляд мог бы всё испортить.

— Тебе это нравится? — спрашиваю я её.

— Ваше удовлетворение радует меня, сэр.

— Но тебе легче от того, что тебе не придётся трахать меня сегодня вечером. Отвратительного, уродливого Безумного Сына.

— Я не думаю о вас так.

— Все думают обо мне так. Включая тебя.

Если бы она опустила голову ещё ниже, то целовала бы пол.

— Вам ещё что-нибудь нужно от меня?

Отвернувшись от неё, я ловлю её суетливость в отражении окна. Кроме Макаио, все суетятся рядом со мной. Если моего лица недостаточно, чтобы напугать их, слухи обо мне уж точно держат их в напряжении.

— Нет. Ничего.

Я смотрю, как она уходит, свет из коридора добавляет мягкое сияние стеклу, когда она покидает мой кабинет.

Боль накатывает снова, сильнее прежнего; звон между ушами — словно швейная игла, пронзающая барабанную перепонку. Судороги боли простреливают челюсть, пока я скрежещу зубами, сжимая обе стороны головы. Чёрт. За последний год стало хуже. Почти невыносимо. Боль добирается до глазниц, и на мгновение вид за окном расплывается в импрессионистскую картину из зелёного и синего.

Через тяжёлые веки я пытаюсь сосредоточиться на воде — на чём-то, что могло бы увести мысли от агонии. Объект концентрации, как говорил доктор. Но есть лишь рваные вспышки света и головокружение, которое всегда следует за ними.

Голоса за дверью могут быть реальными или воображаемыми — трудно сказать, но по мере того как они становятся громче, я сосредотачиваюсь на звуке ради отвлечения. Женский голос, мягкий по интонации, но достаточно отчётливый, чтобы прорваться сквозь звон.

Я спотыкаюсь к двери и прижимаю ухо к дереву. Холодные панели и твёрдая поверхность, к которой я прислоняюсь, приносят некоторое облегчение, и я закрываю глаза, слушая, как она говорит. Затем следует голос Рэнда, тараторящего об истории поместья Блэкторн. Вмешивается другой женский голос — низкий и хриплый, как у курильщицы, — но затем снова звучит первый. Этот звук так успокаивает, что благодаря этому мелодичному вибрирующему смеху, я больше не слышу болезненного звона.

Я приоткрываю дверь, успевая увидеть лишь их спины, когда они продолжают идти по коридору.

Воронёно-чёрные волосы танцуют вокруг её стройных плеч, пока она осматривает стены моего дома. Рядом с ней движется женщина постарше — возможно, её мать, судя по застывшим линиям на лице. Черноволосая девушка поворачивается ровно настолько, чтобы открыть профиль, и, Господи, она красива — золотистая кожа, высокие скулы, идеальный изгиб носа. Лучезарная красота, которую вскоре задушит пустая мрачность этого места. Но молодая. Слишком молодая.

Моя мать сожрёт её заживо ещё до конца недели.

Какая жалость.

ГЛАВА 4

Исадора

На то, чтобы провести для нас краткую экскурсию, уходит больше часа, и она охватывает лишь западное крыло замка. Единственной темой каждой комнаты, мимо которой мы проходили, была роскошь. Очевидно, у Блэкторнов больше денег, чем любой из местных вообще способен вообразить. Даже тётя Мидж, которая обычно считает элегантность пустой и бессмысленной тратой, несколько раз стояла с широко раскрытыми глазами.

Никогда не догадаешься, глядя на заброшенный вид за стенами, что такая роскошь и богатство всё ещё пульсируют в его жилах.

Несмотря на мой сдержанный протест, Рэнд настоял, чтобы она пошла с нами, потому что не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять — трусики моей тёти так и не расправились после нашей небольшой встречи час назад. Я восхищаюсь её решимостью присматривать за мной, особенно после того ада, через который я прошла несколько месяцев назад, но её чрезмерная опека стала одной из многих причин, по которым я не могу дождаться, когда уеду из этого города. Это напоминает мне случай, когда я видела двух бельчат, запертых в клетке, после того как один из мальчишек с улицы схватил их, когда они забрались ему под штанину. Мальчишки жестоко смеялись, пока крошечные зверьки бегали кругами по тонким прутьям. Снова и снова. Никогда не ели. Никогда не отдыхали. Они карабкались на преграды, словно не осознавая, что что-то удерживает их внутри этого тесного пространства, и в итоге оба умерли. Со мной этого не будет. Не в этом городе.

— Если вы проголодаетесь, кухонный персонал полностью к вашим услугам, пока вы здесь. У нас есть штатный шеф-повар высокого класса, который с радостью приготовит всё, что вы пожелаете, — Рэнд прерывает мои мысли, перечисляя очередные удобства этого места.

Шеф-повар высокого класса? Да какого чёрта я вообще могу попросить у шеф-повара высокого класса? Я даже не знаю, что они готовят.

— Вычурно, — шепчет тётя Мидж, пока мы следуем за Рэндом по тёмному коридору. — Всё равно мне это место не нравится. У меня от него волосы на шее дыбом встают.

Я скольжу взглядом по высоким потолкам и тёмным стенам, по сложным портретам по обе стороны от нас. Родственники, готова поспорить. Богатство семейной истории, не похожее ни на что, что я когда-либо видела.

— Мне нравится. И по выходным я буду дома.

— А что тут происходит по выходным? В субботу они проводят свои сеансы? — тётя Мидж посмеивается над собственной шуткой, а я молча стону, оглядывая стены ещё раз.

— Это время, когда Мастер наслаждается некоторым уединением, — говорит Рэнд, останавливаясь наверху лестницы, выходящей в фойе, через которое мы вошли. — Он окружён людьми куда больше, чем ему хотелось бы, и выходные дают ему передышку от социальных взаимодействий. Однако вас могут попросить присутствовать на приёме или на периодическом ужине в качестве дополнительной помощи.

— Что? Типа обслуживать других богачей? — презрение в голосе тёти Мидж заставляет меня пожалеть, что я позволила ей пойти со мной. Как по-детски это, должно быть, выглядит — явиться на собеседование с тётей.

— Я с радостью помогу. Что бы ни понадобилось, — даже не глядя на неё, я чувствую, как глаза тёти Мидж прожигают меня, когда я окончательно принимаю решение взять эту работу.

— Очень хорошо. — продолжая спуск по лестнице, Рэнд снова идёт впереди, к парадному входу, где мы останавливаемся у герба Блэкторнов. — Полагаю, вы удовлетворены условиями?

Вопрос адресован тёте Мидж, и вспышка раздражения вспыхивает под моей кожей, когда она приподнимает подбородок, словно у неё есть хоть какое-то право быть надменной и требовательной. Словно этот человек обязан ей объяснениями за все назойливые сплетни, в распространении которых она сыграла немалую роль в отношении этой семьи.

В то же время этот жест заставляет меня нервничать. Я знаю тётю достаточно хорошо, чтобы понимать: именно сейчас она способна задать дерзкий и совершенно неуместный вопрос вроде «Это правда, что Люциан Блэкторн убил свою жену и сына?»

Скажи что-нибудь, — подначивает меня разум, но слова так и не прорываются через застывшие губы.

— Думаю, да. Ей нужно будет раздавать какие-нибудь лекарства или что-то в этом роде? — её ответ на мгновение ошеломляет меня. Настолько, что я почти не сразу осознаю важность её вопроса — того, который сама даже не удосужилась задать. Господи.

— У миссис Блэкторн есть медсестра, которая следит за её медицинскими потребностями, а также иногда приезжающий врач. Роль компаньона заключается исключительно в том, чтобы проводить с ней время в любой форме, которую миссис Блэкторн сочтёт комфортной — будь то прогулки в саду или чтение книги. Она заядлый библиофил.