Промокла насквозь.

Я приставляю член к её входу и толкаю вперед, чувствуя, как её пальцы впиваются в мой затылок под всхлип.

— О боже, Люциан. Это... ты меня пополам расколешь.

— Расслабься, — шепчу я и нащупываю в темноте её челюсть. Крепко держа, я прижимаюсь своими губами к её губам, заставляя её замолчать, и толкаюсь снова. На этот раз сильнее, чем прежде, и вибрация её вскрика отдается в моих губах. Её теплые, влажные стенки встречают меня каждый раз, когда я подаюсь бедрами вперед, и вскоре она уже тяжело дышит.

— О боже, о боже, о боже. Не останавливайся. Пожалуйста. — её мягкий, прерывистый голос щекочет мое ухо.

Я вбиваюсь в нее, и что-то с грохотом падает на пол рядом с нами. Всё мое тело твердое, умоляющее о разрядке. Её киска сокращается вокруг меня, когда она вскрикивает, но я не могу спустить курок. Проходит двадцать минут.

Я не могу кончить.

— Люциан? Что не так? — её пальцы скользят по линии роста моих волос, и я резко дергаю головой, раздраженный тем, что меня отвлекают.

Раздосадованный, я выхожу из нее и снимаю презерватив, бросая его на пол, и яростно дрочу свой член рукой.

Всё еще ничего.

Я погружаю пальцы внутрь нее, где остатки её оргазма оставляют теплый липкий налет на моей коже, и подношу их к носу, вдыхая запах её киски.

Ничего.

— Черт! — унижение берет верх, гнев раздувается внутри, пока мой член становится вялым.

— Хочешь, я отсосу?

— Нет. — я кладу голову на изгиб её шеи и вяло поглаживаю себя в тщетной попытке кончить. Разочарованный, я затихаю, прижавшись к ней, напоследок сжав обмякшую плоть в руках. Через муку несостоявшегося оргазма я заправляю себя обратно в штаны и дергаю за цепочку рядом с собой, включая свет в чулане.

Выбившиеся пряди торчат из прически Амелии, шифон её платья помят и в беспорядке. На полу рядом с нами лежит разбитая стеклянная банка с какой-то чистящей жидкостью, едкий запах которой теперь наполняет маленькое пространство чулана. Выброшенный презерватив и упаковка лежат в луже прозрачной жидкости, и я наклоняюсь, чтобы поднять их, выбрасывая и презерватив, и осколки стекла в стоявшую у стены мусорную корзину.

Приведя себя в порядок, мы вдвоем выходим из чулана и возвращаемся на вечеринку, ни один из нас не говорит ни слова. Когда мы входим в зал, мать отворачивается от группы наседок, с которыми болтала с начала вечера, и её глаза загораются.

— Люциан! Твой отец тебя искал! — её внимание переключается на Амелию. — И, Амелия, как приятно снова видеть тебя, дорогая. Тебе очень идет розовый. Где вы двое бы... — сузив глаза, она оглядывает её оценивающим взглядом, будто внезапно заметила беспорядок на голове Амелии. Тонкая улыбка играет на её губах, и она откашливается. Так она делает всегда, когда что-то вызывает у неё дискомфорт. — Амелия, милая, мы с твоим отцом обсуждали, не остаться ли тебе здесь, в поместье, на несколько дней. Тебе бы этого хотелось?

Моя кровь застывает в жилах, и я резко перевожу взгляд на Амелию, а затем на мать.

— Ну, это очень любезно, но... — запинается Амелия, будто внезапно став скромницей.

— Пожалуйста. Мы были бы рады принять тебя, — наклонив голову, мать бросает мне ту же фальшивую улыбку, которую она приберегает для жен друзей моего отца. — Не так ли, Люциан?

Г

ЛАВА

28

Исадора 

Настоящее время…

Перекинув мешок с вещами через плечо, я захлопываю пассажирскую дверь старой «Короллы» Келси и машу рукой, направляясь к входной двери своего дома, мысленно молясь, чтобы моей матери здесь не было.

Слегка приоткрытая дверь — первый признак того, что что-то не так. Хотя тетя Мидж не из тех, кто запирает все двери и окна, как я, но она также не настолько доверчива, чтобы оставлять входную дверь открытой для любого встречного.

Я захожу внутрь, оглядывая одеяла, в беспорядке разбросанные на диване, где моя мать, должно быть, спала прошлую ночь. Пепельница на кофейном столике, переполненная окурками, говорит мне о том, что ночь была долгой. Одна из полдюжины пивных бутылок лежит на боку, из ее горлышка натекла небольшая лужица. В воздухе витает сернистый запах гари, как будто они пытались готовить, будучи пьяными.

Должно быть, вчера была вечеринка.

Звук всхлипываний привлекает мое внимание к кухне, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы увидеть босые ноги, торчащие из-за края кухонной стойки.

— Тетя Мидж?

Бросив сумку, я спешу к ногам и огибаю стойку, обнаруживая ее лежащей на боку в позе эмбриона; она прижимает руки к груди и рыдает.

— Тетя Мидж! — твердая плитка бьет по моим коленям, когда я падаю на пол рядом с ней и помогаю ей перевернуться.

Ее глаз распух, как слива, губа разбита и покрыта коркой запекшейся крови. Когда она смотрит на меня, темно-красные завихрения заполняют белки ее подбитого глаза, напоминая один длинный неправильный зрачок. Дрожа всем телом, она прижимает руку ближе к себе, но я тянусь к ней, осторожно отводя ее в сторону.

Вид ее расправленных пальцев вызывает приступ тошноты в моем желудке. В синяках и опухшие, почти черные, два из них, кажется, выгнуты не в ту сторону, определенно сломаны.

— Кто это сделал? — я отпускаю ее руку и убираю пряди волос, прилипшие к лицу из-за слез и крови. — Это была моя мать?

Хотя она не бывает жестокой, моя мать отчаянно нуждается в наркотиках и порой бывает глупа.

Она качает головой, глаза закрываются от очередного всхлипа.

— Нет, это была не твоя мать.

Услышав ее хриплый голос, я бросаюсь к шкафу, хватаю стакан, наполняю его водой и возвращаюсь к ней. Положив руку ей на затылок, я помогаю ей сесть, морщась, когда она вскрикивает, и подношу стакан к ее губам. Вода стекает из уголка ее рта, пока она жадно пьет, и при ее первом кашле я опускаю стакан.

— Мы... сидели. Разговаривали. Было мило, понимаешь? Болтали с ней. Стало поздно, — с дрожащей губой она смотрит в свой стакан. — Я спала, когда он вытащили меня из постели. Он сказал, что ищет Тони, парня твоей мамы.

— Диллер. Господи, тетя Мидж, — пропуская пальцы сквозь волосы, я подавляю раздражение и фразу «я же говорила», готовую сорваться с языка. Вместо этого я занимаюсь тем, что достаю лед из морозилки, заворачиваю его в ткань и прикладываю к ее сломанным пальцам.

— Они продолжали... бить меня. Спрашивали, что я знаю. Я слышала Дженни в другой комнате. Один из них, должно быть, прижигал ее чем-то, потому что я чувствовала запах, — очередной всхлип заставляет ее согнуться вперед, дрожа, и я наклоняюсь, позволяя ей прислониться лбом к моему плечу.

— Где она сейчас?

— Они забрали ее, — она поднимает голову от моего плеча, ее нос и щеки блестят от соплей и дорожек слез. Она выглядит такой беспомощной и испуганной. Вид ее вызывает слезы в моих собственных глазах. — Они сказали... что убьют ее.

Я должна что-то почувствовать, услышав это. Срочность, от которой глаза моей тети расширяются, несмотря на отек. На данный момент я не могу выдавить из себя даже удивление.

— Если что?

— Если мы не заплатим ему пятьдесят штук. Те пятьдесят штук, на которые этот козел набрал наркотиков и смылся.

В груди становится холодно, отвращение оседает в глубине желудка.

— Он вернется... через три дня, чтобы забрать их, — тревога в ее голосе не свойственна тете Мидж. С какими бы финансовыми трудностями мы ни сталкивались, у нее всегда был план или вера в то, что всё образуется. Кем бы ни был этот парень, он напугал ее до смерти. — Он говорит, если у меня их не будет, он убьет и Дженни, и меня.

— Кто? Кто вернется?

— Его звали Франко. Франко Скар-как-то там. О боже, он вернется.

Гнев сотрясает мои стиснутые зубы.

— Это... вот почему я говорила. Ты не можешь помочь ей, тетя Мидж. Она гребаная ходячая катастрофа!

— Я не хотела видеть, как ей делают больно, Иса. Она моя сестра.