В словах тёти есть тонкость. Там, где она может быть откровенно грубой и резкой, выкладывая свою личность на стол, словно потускневшее серебро, которое не полировали десятилетиями, бывают моменты, когда она кажется мне проницательнее, чем я. Её замечание должно заставить меня задуматься, напомнить, что всего несколько месяцев назад я совершила трагическую ошибку, проигнорировав свои инстинкты.
Я отбрасываю эту мысль. Мне не нужны эти воспоминания, утягивающие меня вниз и омрачающие новое начало.
— Тебе тоже любопытно. Поэтому ты меня и везёшь, — говорю я, ища отвлечения в тёмных силуэтах пролетающих мимо деревьев. Даже когда солнце поднимается над горизонтом, кроны леса всё ещё создают здесь ощущение ночи.
— Мне любопытно узнать, что могло бы изменить твоё мнение, да.
Внутренне простонав, я качаю головой.
— Понадобится божье вмешательство, чтобы я отказалась от этих денег.
Чёрный объект мелькает на периферии зрения, и тётя Мидж резко бьёт по тормозам. Меня швыряет вперёд, в приборную панель. Твёрдый винил глухо ударяет по ладоням, и иглы электричества пронзают мои не выпрямленные руки, когда машина визгом останавливается.
— Сукин сын! — тётя Мидж сидит, вытянув руки, сжимая руль побелевшими пальцами.
Я поднимаю голову и вижу жуткий вихрь тумана, пляшущий в свете фар, прежде чем он расступается вокруг чёрной птицы посреди дороги, которая прыгает рядом с окровавленными останками мёртвого животного.
— Господи. Что это, чёрт возьми?
Отстегнув ремень безопасности, я подаюсь вперёд, чтобы лучше рассмотреть.
— Ворона? Без понятия.
— Не птица.
Животное рядом с ней едва узнаваемо, распластавшееся в луже внутренностей, которые отвратительное создание клюёт, словно фары его совсем не беспокоят.
— Кого это волнует? Эта тварь чуть не столкнула нас с дороги! — она непрерывно жмёт на клаксон, но птица не двигается.
Более того, она даже не удостаивает нас взглядом, продолжая пировать падалью, разбросанной на нашем пути. В её клюве зажат вздутый предмет — глазное яблоко, которое она заглатывает, и я морщусь, представляя себя, лежащую здесь на дороге, пока она пожирает меня.
— Что за чертовщина? — пока тётя Мидж медленно проезжает мимо птицы, я смотрю на неё из окна пассажирского сиденья, и когда она вытягивает шею в мою сторону, я хмурюсь, замечая, что один из её собственных глаз отсутствует.
— Никогда в жизни такого не видела, — говорит тётя рядом со мной. — Мы даже ей не помешали.
Повернувшись на сиденье, я глубоко дышу, чтобы успокоить нервы, и смотрю через заднее окно, где птица так и не сдвинулась.
— Наверное, голодала или что-то вроде того.
Сухо усмехнувшись, она качает головой.
— Божье вмешательство, говоришь. А как насчёт самого дьявола? Этот утёс проклят, говорю тебе. Проклят. Каждое существо здесь несёт его бремя. Надеюсь, в конце концов это будешь не ты. Тебе девятнадцать, так что я уже не могу говорить тебе, что можно и чего нельзя. Но я настоятельно прошу тебя подумать о другой работе.
Другого ничего нет, если только я не захочу работать бок о бок со своей лучшей подругой Келси в «Безделушках Барнаби» на променаде, продавая завышенные по цене побрякушки тем немногим туристам, которые сюда забредают. Или, что ещё лучше, разливать похлёбку и пиво в “Шоуле” вместе с тётей Мидж.
— Я беру эту работу. — денег хватит, чтобы погасить часть её долгов, нагнать ипотеку и отложить на машину, чтобы в итоге убраться отсюда к чёрту. — Со мной всё будет в порядке. Слушай, я понимаю, ладно? Ты просто переживаешь за меня. — как она делала с той ночи, когда мама оставила меня на её пороге и сбежала от ответственности. — Но это мой шанс. Все те разговоры о том, как я выберусь отсюда? С музыкой этого не будет. И не с работой в какой-нибудь туристической ловушке в городе.
— Могло бы быть, если бы ты дала этому шанс….
— Не будет. Чтобы делать деньги, нужны деньги, помнишь? Ты сама мне это говорила.
— Тебе не обязательно слушать всё, что я говорю, детка. Ты же знаешь, да? — взгляд, который она бросает на меня, сопровождается улыбкой, которая на этот раз действительно достигает её глаз. — Иногда я несу полную чушь.
— Чаще, чем иногда, я бы сказала.
Она фыркает и хлопает меня по плечу.
— Умница.
Через несколько миль туман рассеивается, и лес открывается к поляне. Чёрные кованые ворота с выгравированной надписью «Поместье Блэкторнов. По обе стороны от неприветливого черепа с белыми камнями вместо глазниц встречают нас у въезда. Сбоку от подъездной дорожки стоит серебристый ящик с чёрной кнопкой, и тётя Мидж тянется в окно, чтобы нажать её. Через несколько секунд ворота открываются, выводя на длинную узкую аллею, обсаженную деревьями, которая впереди расширяется в обширный запущенный газон.
Редкие кусты и заросли, разбросанные по неухоженному ландшафту, должно быть, когда-то были подстрижены в формы, о чём говорят их странные очертания, которые теперь лишь делают их старыми и уставшими. В центре кругового проезда стоит высохший цементный фонтан и фигура женщины. Её единственная рука тянется к небу, а другая сломана в локте.
— Место выглядит совершенно заброшенным, — говорит тётя Мидж, останавливая машину.
Переводя взгляд к главному входу, я смотрю вверх по каменной лестнице, охраняемой угрожающими горгульями по обе стороны. К огромной башне, расположенной рядом с самыми изысканными деревянными дверями, которые я когда-либо видела в жизни. Вырезанные из толстой вишнёвой древесины, они сочетаются с топиарными ящиками, в которых стоят маленькие, увядающие кустарники.
Я никогда в жизни не видела замок своими глазами. Только в книгах и в интернете. Блэкторн кажется слишком вычурным для этого города, словно я провалилась в какой-то средневековый временной пузырь.
Двери распахиваются, и проём заполняет мужчина в безупречном костюме, с седыми волосами и в очках. Учитывая истории, которые я слышала, вряд ли он хозяин дома, тем более что на его лице нет шрамов, которые, как говорят, уродуют лицо Люциана Блэкторна. Тех самых шрамов, которые принесли ему прозвище дьявола.
Дьявол Костяной Соли. Мой новый начальник. Вот уж пища для разговоров, когда тётя Мидж сегодня вечером заступит на смену в “Шоуле”.
Мы выходим из машины, и я следую за тётей Мидж по лестнице, впитывая глазами печальную красоту этого места. Я не знаю, почему оно отзывается в какой-то части меня, но если тётя Мидж выглядит как кошка, которую только что смертельно напугали, с сгорбленными плечами и сжатой челюстью, то мне это место кажется странно притягательным. Мирным, даже. Почти как кладбище.
Движение привлекает мой взгляд к окну на третьем этаже башни, где я едва различаю тёмную фигуру кого-то, стоящего там. Окружающая темнота скрывает большую часть лица, но различимые черты крупные и внушительные. Определённо мужские. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что смотрю на Люциана Блэкторна.
Или на одного из его предполагаемых телохранителей. Удивительно, сколько историй окружает одного-единственного человека.
— Исадора Куинн? — пожилой джентльмен, стоящий в дверях, приподнимает подбородок с царственным видом, от которого половина мужчин в городе расхохоталась бы, окажись они здесь.
— Это она. — тётя Мидж указывает на меня большим пальцем. — Я её тётя. Просто хочу убедиться, что всё в порядке, прежде чем я её оставлю.
Его лицо морщится в хмуром выражении, пока взгляд оценивает меня, и я невольно опускаю глаза на выбранный мной наряд для первого дня. Рваные джинсы, заправленные в резиновые рыбацкие сапоги, и единственная футболка, на которой нет пятен от кофе или кетчупа. Представляя, как я выгляжу его глазами — с моими длинными чернильно-чёрными волосами, татуировкой на правом предплечье с надписью «Неуязвимая» жирным курсивом и тёмной подводкой для глаз, которую тётя Мидж, поддразнивая, сравнивает с макияжем Элиса Купера, — я понимаю, что понятие повседневной одежды здесь имеет совсем другое значение. Этот тип, вероятно, считает меня очередной местной панк-девчонкой. Как ни странно, такой стиль одежды держит меня подальше от неприятностей. И от людей. В старших классах меня называли девочкой-готом и прочили наибольшие шансы устроить теракт.
