— Я не сближалась. Мы просто вскользь говорили о его маме.

— С ними никогда не бывает “вскользь”. Все в этом месте мастера прятать то, кто они есть на самом деле.

— Что он прячет?

Она снова смотрит на комнату Лауры.

— Просто будь осторожна. Я иду спать.

ГЛАВА 16

Люциан

Шестнадцать лет назад

Шесть часов с репетитором примерно так же увлекательно, как смотреть, как трахаются черепахи. Я всегда быстро учился и никогда не нуждался в таком вбивании материала, какое использует этот репетитор. Покажи мне один раз и двигайся дальше.

Сегодня я не видел Соланж, и мне не терпится встретиться с ней, чтобы выплеснуть часть этого накопившегося напряжения, из-за которого у меня мышцы сводит узлами.

Закинув на плечо портфель, я захожу в свою спальню, но замираю на месте, обнаружив отца у кровати. Я роняю сумку на пол, и он поворачивается на звук. Скопление ножей разного размера, которые я за последние пару недель собрал на кухне, лежит рядом с BDSM-журналом, который подарила мне Соланж. Как я уже говорил, я быстро учусь, а если мне что-то начинает нравиться, я бываю даже немного чрезмерно усерден. Я стал своего рода ценителем клинков. Тупых, острых, зазубренных, гладких. И мне удавалось скрывать всё это от матери, доставая их из-под кровати только тогда, когда я оставался один и был на взводе. Представление её лица, искажённого смесью разочарования и отвращения, достаточно, чтобы сделать меня параноиком и осторожным.

Но то, что первым их нашёл отец, почему-то ещё хуже.

Инстинктивно я дёргаю за манжеты рубашки, фантомное ощущение множества порезов, которые я сделал на коже, зудит от внезапного дискомфорта.

— Что это, Люциан?

Вместо ответа я опускаю взгляд и хмурюсь. Ответ мне не поможет. Очевидно, он ищет что-нибудь, что можно использовать как повод оставить на моём лице ещё один синяк. Унижать меня перед персоналом и матерью. Он никогда раньше не обыскивал мою комнату, так почему сейчас?

Он сворачивает журнал, и на мгновение я думаю, что именно им он собирается меня ударить на этот раз, пока не начинает собирать и ножи тоже. Он дёргает головой в сторону тех, что остались на кровати.

— Забирай их. И за мной.

Чёрт.

Ему нужна публика.

Я уже вижу это: все служанки, включая Соланж, дворецкий и кухонный персонал, собранные в его кабинете, мои ножи и журнал разложены на столе. Он спросит, кто не убирался под моей кроватью, кто не заметил, что ножи пропали, лишь бы был повод собрать их всех там.

Тянусь за рукоятями и беру зубчатый столовый нож и гораздо более гладкий овощной. Я выяснил, что столовый нож требует много тяги и протаскивания, больше повреждений, грязно и трудно контролировать. В основном я использую его для того, чтобы скоблить кожу, пока кончаю, но никогда не режу. Лучший нож, как я обнаружил — это вообще кинжал в руках моего отца. Особенно по бедру. Но сейчас это уже не имеет значения, раз он их нашёл.

Я следую за отцом из спальни, держу голову опущенной, чтобы не встречаться взглядом ни с кем, мимо кого мы можем пройти. Мы доходим до лифта, и если раньше я умолял бы о прощении, чтобы пощадить меня от того гнева, что зреет в нём, сейчас я этого не делаю. Я понял, что с ним это бесполезно.

Серебристые двери открываются, и отец заходит первым. Я следую за ним, двери закрываются. Но вместо того чтобы нажать кнопку третьего этажа, его кабинета, он поднимает руку и прижимает перстень-печать к кнопке, которую я всегда считал сломанной.

Я с любопытством смотрю, как загорается кнопка с буквой «S». Самое странное, что я когда-либо видел.

Сколько раз я играл с этой кнопкой, решив во что бы то ни стало узнать, почему она никогда не загорается, как остальные. Куда она ведёт. Почему я никогда не видел, чтобы кто-то ещё пытался ей воспользоваться.

Мысли встают на свои места, когда я вспоминаю тот единственный раз, когда видел группу мужчин в чёрных костюмах, деловых партнёров моего отца, входящих в лифт. Мать позвала меня в свою гостиную, и я подождал, пока мужчины выйдут из лифта первыми. Случайно я нажал кнопку кабинета отца, что привело меня в панику, но когда кабина приехала и двери открылись, его кабинет был пуст. Словно я вообразил всех этих мужчин в костюмах, как какой-то мутный сон.

Отец разворачивается, становясь лицом к задней стене. У меня на коже встают волосы, будто в любой момент он повернётся и воткнёт мне в спину один из этих ножей.

Лифт останавливается, и лёгкая дрожь змеится по моим костям, пока я жду, когда двери откроются. Скрежет металла позади будоражит моё любопытство, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как задняя стена открывается в огромное помещение, освещённое настенными светильниками. Катакомбы, держу пари, хотя я никогда здесь не был, чтобы знать наверняка.

Тонкая пелена холодного воздуха липнет к коже, когда он ведёт меня по коридорам, которые, кажется, выложены камнем. Лязг металлических ножей — единственный звук между нами, поверх ровного стука шагов и шума крови, пульсирующей в ушах.

Мы проходим мимо входов, которые, кажется, ведут в другие туннели, словно лабиринт, в котором легко заблудиться. Отец останавливается перед деревянной дверью с латунными накладками, как из средневековья, но недавно обновлённой. Он снова прижимает перстень к панели на двери и она открывается в маленькую тёмную комнату.

— Что это за место? — наконец спрашиваю я.

— Много поколений назад твой прапрадед построил этот замок на индейском захоронении, которое местные хотели сравнять с землёй. Ему разрешили сохранить его и хоронить здесь своих родственников. Здесь мы храним кости наших предков.

Загорается свет, освещая комнату, в которой на стенах висят различные инструменты. Ножи. Кнуты. Цепи. Некоторые я никогда в жизни не видел. Старое кресло, напоминающее что-то из кабинета стоматолога, стоит прямо посреди комнаты, только это оснащено ремнями и каким-то устройством у подголовника, похожим на стоматологические приспособления, которые я носил, когда мне было тринадцать.

Комнату снова наполняет лязг, когда он бросает ножи на стол напротив кресла.

— Говорят, всё начинается с животных, но это не всегда так. Моя одержимость началась с костей, — кусок чего-то, похожего на нижнюю челюсть, лежит на столе под шкафчиком с разными банками, некоторые из которых наполнены растворами и тем, что в них вымачивается. — Отец привёл меня сюда, и меня переполнило чувство комфорта, которое я испытал в этом месте.

— Что начинается с животных?

Положив кость обратно, он поворачивается ровно настолько, чтобы я увидел, как на его губах мелькает намёк на улыбку. Настолько странную и редкую, что я почти думаю, будто ошибаюсь.

— Садизм.

Садизм? Господи, он думает, что я бегаю и режу кроликов во дворе этими ножами?

— Это не то, как это выгля…

— Годами я думал, что твоя мать запустила в тебя свои когти и превратила тебя в какого-то маменькиного пианиста. Я думал, может, ты разрушишь мои теории. Оказалось, у тебя всё-таки есть этот ген.

— Ген? Я думал, садизм - приобретённый.

Небрежно перейдя через комнату, он останавливается у стены с оружием и проводит пальцами по плетёным шнурам кнута.

— Полагаю, твоё модное образование не слишком много рассказывало тебе о поведенческой эпигенетике. Это увлекло меня в раннем возрасте. То, как травма, пережитая моим дедом, могла передаться через поколения, изменив гены его потомков. В этом и состоит цель нашей группы. Эволюционная биология.

— Я не понимаю.

— Я говорю о твоей предрасположенности причинять боль другим. Это стало частью твоего генетического кода.

Хмуря брови, я не утруждаю себя тем, чтобы вслух сказать, что всё ещё теряюсь в его объяснении, потому что знаю отца как человека с малым терпением. Того, кто унизил бы меня, назвав тупым и медлительным.

— Наша группа стремится объяснить…