— Барменом? — это укол в адрес тёти, но я готова взяться за целый список неприятных работ, прежде чем рассматривать то, чем она занималась день за днём последние двадцать лет. Я отказываюсь быть ещё одной Куинн,

подбирающей объедки в этом городе.

— Эй, “Шоул” был ко мне добр. Хорошие люди. Хорошая работа.

Дерьмовая зарплата.

— Послушай, я делаю это не для того, чтобы тебя задеть. Нам нужны деньги. Тебе нужны.

— Мне не настолько нужны, Иса.

Настолько.

Темпест-Коув — город, управляемый суевериями. Высеченный в северных скалах на маленьком острове у побережья Массачусетса. Это место, где большинство рыжих одиноки, и никто, каким бы амбициозным ни был, не выходит в море в четверг или пятницу, потому что воскресное плавание никогда не подводит. Считается, что женщины приносят несчастье на борту, и нельзя свистеть, опасаясь шторма. А ещё парни с лохматыми волосами и не ухоженными ногтями — не бездельники, а заядлые рыбаки, которые верят, что хорошая гигиена портит улов. Чёрт возьми, половина завсегдатаев, которые каждый вечер закрывают “Шоул”, выглядят так, будто забрели с улицы, из-за своих безумных суеверий.

Здесь? Это просто образ жизни.

Они также верят, что если ты пересёкся с Блэкторном, ты обречён на несчастную и неопределённую судьбу. Что, вероятно, и объясняет, почему я получила работу по уходу за миссис Блэкторн, основываясь лишь на телефонном собеседовании. Никто другой в Темпест-Коуве не настолько сумасшедший, чтобы испытывать удачу, работая на них. А я, по счастливой случайности, достаточно отчаянная.

Насколько я понимаю, семья владеет самой успешной судоходной компанией во всех Соединённых Штатах, так что я не единственный безумец, которому нужна зарплата. Хотя, справедливости ради, говорят, что бизнес ведётся из Глостера, где их сотрудники вряд ли знают много о семейной истории — в отличие от местных.

Или о том, что местные думают, будто знают о них.

Единственное, что я действительно знаю о Блэкторнах, — это то, что они самая богатая семья в Темпест-Коуве, настоящая знать, и владеют единственным замком, о котором мне известно, который виден из любой точки центра города.

А ещё они прокляты. Якобы сиреной, хотя некоторые версии упоминают морскую ведьму. Зависит от того, кто рассказывает историю.

Спроси любого в Темпест-Коуве — и он даже бровью не поведёт при упоминании морской ведьмы или сирены. Они верят в такие вещи почти так же сильно, как в Бога, который, по их убеждению, избавит их от зла этого мира.

Включая Блэкторнов.

— А как же образование? — не отрывая глаз от дороги, она снова затягивается сигаретой и не смотрит на меня. И слава богу, потому что мы уже это обсуждали, и мне бы не хотелось, чтобы она увидела раздражение на моём лице. — У тебя есть дар. Такой, который нельзя растрачивать впустую.

С детства у меня есть странная способность подбирать музыку на слух. Нота в ноту, хотя я и не умею читать ноты вовсе. Мой школьный учитель музыки называл меня утраченной возможностью перед самым выпуском шесть месяцев назад. «Потрясающей тратой таланта» — кажется, именно так он и сказал. Не то чтобы он когда-либо верил, что из меня что-нибудь выйдет, даже если я займусь музыкой. В конце концов, дети в этом городе обречены идти по стопам родителей.

Сыновья становятся рыбаками. Дочери — их одинокими жёнами. Так было поколениями.

Но моя мать была и остаётся главной шлюхой этого острова, которая не даёт их мужьям скучать. Довольно красочное отклонение от городской нормы, полагаю. Мой настоящий отец умер при моём рождении, а мать настаивает, что это мог быть любой из мужчин, которые её оплодотворили. Она всегда подчёркивала, как мне повезло иметь целый чёртов город в качестве отца. Моё собственное королевство, как она однажды сказала.

Будто это облегчает жизнь здесь.

Чего бы я не отдала, чтобы быть невеждой по отношению к неодобрительным взглядам и шёпоту этого города. К тому, как женщины прикрывают своих мужей и сыновей, словно я хожу со змеями, извивающимися у меня на голове, готовыми обратить их в камень. К сожалению, я выросла дочерью грешницы, и, с их точки зрения, ею я и останусь навсегда.

— На образование нужны деньги, — отвечаю я, выводя знак доллара на никотиновой плёнке на стекле рядом со мной. — Вот в чём проблема. Я проклята непрактичным потенциалом. Так же как и твое проклятье — лезть не в своё дело.

— А если бы я не лезла, ты бы сейчас жила под мостом.

Она не врёт, хотя я не навещала мать уже несколько недель и не знаю, разбила ли та лагерь у шоссе до сих пор. В последний раз, когда я проверяла, она ушла в очередной запой с одним из своих многочисленных наркоманов-бойфрендов.

— Для справки: твоя мать не всегда была плохой.

Иногда я забываю, что если кто-то и способен понять, каково быть дочерью городского изгоя, так это сестра этого самого изгоя. Возможно, поэтому тётя Мидж так ожесточилась и стала циничной. Может, это моя мать сделала её такой. А может, дело в том, что ей пришлось растить меня все эти годы.

Как бы то ни было, мы обе прокляты, как и Блэкторны, так что не имеет смысла, что она встаёт на сторону слухов.

Густой туман стелется над дорогой там, где океан уступает место лесу. Какой-то объект впереди, справа, привлекает моё внимание, и я щурюсь, пытаясь разглядеть его сквозь белёсую дымку, замечая форму креста лишь тогда, когда мы проезжаем мимо. В нескольких футах впереди стоит ещё один.

Я оборачиваюсь на сиденье и ловлю третий крест на противоположной стороне дороги через заднее окно.

— Что за кресты?

— Иногда сюда наведываются церковники и напоминают нам всем, какие они бесполезные.

Несмотря на распятие на шее, моя тётя всегда испытывала некоторое презрение к религии. Все эти годы катехизиса, похоже, её выжгли. То ли это, то ли люди, которые пытались вбить это ей в глотку после того, как узнали, что мой дядя изменил ей.

— Блэкторнов всегда так ненавидели? — спрашиваю я.

Выбросив сигарету в окно, она выпускает остатки дыма.

— Думала, тебе не нравятся слухи?

Мне не нравятся. Я ненавижу этот город и его сплетни, но что-то в этой конкретной семье меня интригует.

— Мне просто любопытно, это дело поколений или Люциан — единственный обвиняемый убийца. — закатив глаза, я успеваю заметить ещё один крест у дороги.

— Закатывай глаза, но ты не знала Амелию. Она была принцессой Темпест-Коува. Все её любили. И когда она начала водиться с этим человеком… ну, мы просто знали, что будут неприятности. С Блэкторнами они всегда бывают.

— Амелия... Это его жена?

— Была. Её больше нет, помнишь? — уставившись сквозь лобовое стекло, она вздыхает и качает головой. — Такая жалость. Но, отвечая на твой вопрос, полагаю, с этой семьёй всегда было что-то не так. Убивали ли старшие своих жён — неизвестно. По крайней мере, мне. Но кто знает, учитывая, как сильно закрыты в себе.

То, что они почти никогда не появляются в городе, породило мифологические слухи о том, что Люциан — некое голодное существо, охотящееся в окружающих лесах.

— Ну, есть разница между самоубийством и убийством, и, насколько я помню, его никогда не обвиняли в убийстве.

Резкий смешок откидывает её голову назад, прежде чем она бросает на меня сомнительный взгляд.

— Ты правда думаешь, что человек с такими деньгами, с такой властью, когда-нибудь был бы осуждён?

Я думаю, этому городу нравится выдумывать истории, когда факты не складываются так, как им хотелось бы. Взять, к примеру, мою мать. Они прозвали её Сиреной Темпест-Коува лишь потому, что женщины не могли смириться с тем, что их мужья были столь же виновны в измене, как и она.

— Я думаю, что, как ни крути, наука есть наука. А доказательства не на стороне богатых.

С лицом, омрачённым безрадостным весельем, она качает головой.

— Красивая. Умная. Но такая же наивная, как тюлёнок в бассейне с акулами. — когда она смотрит на меня, клянусь, круги под её глазами стали темнее, чем раньше. — Доказательства не всегда рассказывают всю историю. Иногда нам приходится полагаться на инстинкт, Иса. Помнишь это?