— Твоя мать сказала, что пыталась тебе помочь.

С коротким смешком я опрокидываю стакан, делая очередной глоток — внезапно захотелось поскорее захмелеть.

— Да, пыталась. Запихнув меня в место, где собирались лечить мои «сексуальные девиации». Единственное, что им удалось вылечить — это моё желание жить.

Нахмурившись, она качает головой и скрещивает руки на груди.

— Мне плевать. Плевать, что у тебя галлюцинации. Плевать, что тебе нравятся ножи и всё остальное, что они считали сумасшествием. Для меня всё это не имеет значения.

Что, черт возьми, не так с этой девчонкой?

— При всей моей признательности за твою поддержку — это сама Вселенная велит тебе уходить. — я допиваю спиртное и ставлю стакан на стол. — Прислушайся к предупреждению.

Она делает порыв ко мне, но останавливается.

— Плевать я хотела на то, что думает Вселенная или кто-то еще. Я сама принимаю решения.

Её упорство — это нечто. Если бы я не был так подавлен унижением из-за того, что она стала свидетельницей моего «эпизода», я бы взял её прямо на этом столе.

— Уходи. Позже ты будешь благодарна, что я избавил тебя от душевной боли.

— От какой боли?

— От осознания того, что я тот эгоистичный ублюдок, который сначала трахнет тебя, а потом столкнет в пропасть. — я не хочу этого делать, но эта девчонка упряма до невозможности. Правда в том, что у меня не хватит духу смотреть, как она ломается, когда поймет, что Блэкторны не созданы для нежных слов и любви. Мы уничтожаем и наслаждаемся руинами. Моя мать отличный пример. Отец мог бы бросить её, но этот садист получал кайф, наблюдая за её медленным угасанием. Смысл всего этого «Schadenfreude» в том, чтобы доказать: такая степень ублюдочности заложена в генах. Очевидно, что меня не обделили, так зачем мне подвергать этому Изу? Девчонку, у которой вся жизнь впереди. С целой кучей разбитых сердец и «истинной любви».

— Значит, то, что было в саду…

— Было забавно.

— Забавно. — отсутствие юмора в её голосе выдает ярость и замешательство, которые наверняка клокочут у неё внутри.

Больше всего на свете мне хочется подхватить её на руки, став тем «рыцарем на белом коне», о котором она наверняка мечтала с детства, но ради чего? Чтобы она стала такой же несчастной, как моя мать? Как Амелия? Как птица в коробке без отверстий для воздуха.

Опустив взгляд, она качает головой.

— Я не понимаю тебя, Люциан. Хочу, но не понимаю.

— Ты не первая, и сомневаюсь, что последняя.

— Значит, ты… ты не хочешь иметь со мной ничего общего.

Это не могло быть дальше от истины, но я отвечаю очередной ложью.

— Я хочу сделать с тобой много чего, но, боюсь, это всё.

— А что, если бы меня это устроило?

Эта девчонка. Эта невыносимо красивая, экзотическая девчонка, из-за которой мой член готов сейчас разорвать ширинку.

— Я бы решил, что ты очень глупая девочка.

Сжав губы, она кивает.

— Что ж… ты не первый, и сомневаюсь, что последний. — она наконец отступает к двери. — К твоему сведению? Если не считать случая с твоей матерью, это была лучшая ночь в моей жизни, — говорит она, разворачивается и идет к лифту.

Каждая мышца в моем теле напряжена; я прислушиваюсь к звукам её ухода. Дзинь лифта. Всхлипывания. Скрежет дверей. Мой шанс позволить ей ускользнуть.

Как только она уходит, я наливаю себе еще, рука дрожит от ярости.

Это моё проклятие. Наследие, оставленное отцом — бездумный секс и страдание.

Я подношу стакан к губам, зубы скрипят, но в последний момент с силой бью им по столу, так что жидкость разлетается по дереву.

Зажмурившись, я отдаюсь видению в своей голове. Экстаз на лице Исы, её ноги, обхватившие моё тело, её стоны, отражающиеся от стен.

Мне нужно вытравить её из себя, выкинуть из головы. Каждая мысль прикована к этой девчонке, она душит моё сопротивление, умоляя хотя бы об одном вкусе. Об одном прикосновении.

Я хочу запретного. Я хочу того, что раздражает меня больше всего на свете. Того, чего я не должен хотеть.

Ису.

ГЛАВА 40

Исадора

Легкая щекотка, спускающаяся по ноге, вырывает меня из объятий сна; я мгновенно выхватываю нож из-под подушки и отбрасываю ноги назад. В кромешной тьме моей комнаты лезвие во что-то утыкается; я держу его наготове, другой рукой лихорадочно нащупывая лампу. Пальцы задевают цепочку, я резко дергаю её, и темнота вспыхивает светом.

Надо мной возвышается массивная фигура Люциана, похожая на черный шквал, готовый поглотить меня; он удерживает свой вес на вытянутых руках.

Моё лезвие — у его горла.

Семена сомнения, посеянные Нелл в моей голове этой ночью, не смогли прорасти, стоило мне увидеть вещи его сына. Я уходила из его кабинета, чувствуя себя такой же идиоткой, как и все остальные в Темпест-Коув, кто верит слухам. Я заснула, ненавидя себя за то, что не смогла сделать единственную вещь, которая отличает меня от жителей этого городка: мыслить объективно. И всё же, убийца он или нет, от этого человека исходит ощущение опасности. Аура, которая заставляет мои инстинкты бить тревогу. Поэтому я не убираю нож, пока мой мозг пытается выбраться из сонного оцепенения.

Мой взгляд падает на его обнаженную грудь и торс, на мгновение замирая на тугих узлах и глубоких рельефах мышц, заработанных тяжелым трудом. Исходящий от него запах — дурманящая смесь специй и чего-то более первобытного, маскулинного — вызывает у меня во рту сухость. В этих адских глазах что-то горит. Темное и порочное. На секунду я задаюсь вопросом, не сплю ли я, пока он не шевелится, и я не чувствую, как мои штаны сползают по бедрам.

— Подожди. — я извиваюсь под ним, не опуская оружия, и хватаю его за руку, заставляя замереть.

— У тебя в руках нож, Иса. Используй его. — он приподнимает подбородок, подставляя горло под безжалостный край лезвия, но при этом продолжает стягивать штаны с моих ног.

Как только они оказываются сняты, он отшвыривает их на пол, и я остаюсь беззащитной под ним. Слышится лязг металла: он одной рукой расстегивает пряжку ремня, не сводя с меня глаз, пока ослабляет брюки и выпускает свой член на свободу. Толстые пульсирующие вены оплетают длинную и твердую эрекцию, зажатую в его кулаке; от этого зрелища у меня в животе начинает покалывать.

— Что ты делаешь? — всё еще наполовину во власти сна, я часто моргаю, пытаясь понять: настоящий ли это Люциан или тот, кто снился мне весь последний месяц.

— Я трахаю тебя. С ножом у моего горла или без него. — его голос, низкий и глубокий, скользит по моей коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Следом сползают мои трусики; его глаза светятся благоговением, когда он на миг замирает и раздвигает мои колени. — Или, судя по всему, это ты будешь трахать меня. — трепет в его голосе вторит выражению лица, когда он облизывает губы.

Без лишних церемоний и извинений он вводит в меня два пальца, и я вскрикиваю от неожиданности. Когда он вынимает их, они блестят от влаги; закрыв глаза, он засовывает их себе в рот. Он вздрагивает, качает головой, и его рука сжимается в тугой кулак.

— Скажи мне остановиться, Иса. Ради всего святого, скажи «хватит», и я остановлюсь. Клянусь тебе.

Сглотнув ком в горле, я откладываю нож на тумбочку и качаю головой, дрожа всем телом.

— Нет.

Мгновение мы смотрим друг на друга, словно в битве воль, пока он наконец не стонет, не стягивает с меня трусики и не отбрасывает их прочь.

— Я продаю за это свою гребаную душу, так что надеюсь, это будет так же хорошо, как я себе представлял. — обхватив свой член, он ласкает себя, словно любуясь моим телом, и кусает губу, пока в его глазах пляшет порок. Мрачно-эротичный, он напоминает мне «плохого» близнеца из моих снов. Того, кто трахает меня без всяких извинений. Того, кого я втайне желаю больше всего, по причинам, которые не в силах объяснить.