Иса опускается на колени перед ящиком и тянется к фотографии, на которую я сейчас не в силах смотреть. Ему было два с половиной года; мать щелкнула нас как раз в тот момент, когда я подбросил его в воздух и поймал. Лицо Роарка расплылось в смехе, его крошечные ладошки прижаты к моим щекам, пока я тянусь к нему для поцелуя.

— Признаю, я не сразу стал лучшим отцом. Я ненавижу себя за это каждый божий день. Но он — единственное в этом мире, что я научился любить. — признание отзывается в груди так, будто я вскрыл старую рану, и я хмурюсь, сдерживая привычный гнев. Я ничего этого ей не должен, но без этого я по-прежнему остаюсь монстром. Дьяволом Костяной Соли, который убил жену и сына. По крайней мере, теперь она знает: даже дьявол когда-то был способен на любовь.

Её глаза полны печали; она кладет фотографию обратно в ящик и качает головой.

— Мне жаль. Люциан, мне так жаль.

Слова, которые не могут перекрыть моё разочарование. Всю жизнь я сражался со слухами и сказками: если не об изменах отца, то о кокетстве матери. Обвинения в смерти сына и жены — это то, с чем мне придется жить до конца своих дней.

Это чертовски изматывает.

— Теперь я знаю, что меня в тебе привлекло. — знакомый укол боли бьет в виски, и я зажмуриваюсь, пытаясь игнорировать это мучительное отвлечение. — Ты была другой. Ты не сжималась от страха, будто я какой-то монстр-убийца. Ты смотрела мне прямо в глаза, когда говорила со мной так, словно видела что-то за всей этой хренью. — я указываю на свое лицо, где остались отвратительные следы, и качаю головой. — Но ты такая же, как они. Такая же, как все остальные, кто верит в это гребаное вранье.

— Это не так, Люциан, клянусь.

Очередной удар боли вспыхивает молнией за веками, и я тяжело дышу носом, мысленно считая до десяти — как в детстве, в ожидании раскатов грома.

— Уходи.

— Пожалуйста. Прости. Я не хотела…

— Вон! — Гнев накатывает слишком быстро, ввинчиваясь в череп, и я прижимаю основания ладоней к вискам. Дыши. Просто дыши.

Раз-и-два, два-и-два, три-и-два, четыре-и-два…

Словно иглы, пронзающие кость, зазубренные края боли скользят по моему мозгу, пульсируя за глазами, пока этот неистовый стук наконец не замедляется. Волны агонии утихают, сменяясь неподвижным спокойствием, и я открываю глаза. Исы в комнате больше нет.

Тяжело дыша, я позволяю страданию отступить. Когда я встаю с кресла, меня накрывает головокружение, я спотыкаюсь и падаю назад, позволяя мягкой коже кресла поймать меня.

Дрожащей рукой я провожу по лбу и закрываю глаза, чтобы не видеть плывущую перед глазами комнату.

— Она хорошенькая. — мелодичный звук с густым французским акцентом пробегает по моему позвоночнику. Я моргаю и вижу Соланж, стоящую на коленях между моими раздвинутыми бедрами. Её ногти скребут по моим брюкам, она приподнимается, прижимаясь животом к моему паху. — Она возбуждает тебя, юный Мастер?

Она приходит ко мне иногда, когда я на взводе. Я знаю, что она не настоящая, даже если кажется такой на ощупь. Звучит как настоящая. Пахнет как настоящая.

— Да, — отвечаю я, глядя, как она расстегивает мои брюки; хитрая улыбка обнажает её единственный кривой зуб.

— Она заставляет тебя твердеть, я вижу. — массаж ноющей плоти заставляет меня стиснуть зубы, и когда она слегка сжимает, я выгибаюсь в кресле, издавая рык разочарования. — Как думаешь, почему?

— Не знаю.

— Она молода. Восхитительна. А нет ничего более возбуждающего, чем запретный плод. — запустив руку мне в брюки, она проводит ладонью по стволу поверх тонкой шелковистой ткани боксеров. — Представь, что я — это она. Бери меня, как хочешь, Люциан.

Я накрываю её руку своей, чтобы остановить её.

— Нет.

— Ты знаешь правила, — шепчет она, и её голос в моей голове звучит всё громче. — Ты не можешь обладать нами обеими.

— Тогда уходи.

Она смотрит на меня с потрясением, будто я только что влепил ей пощечину.

— Ты прогонишь меня? Почему?

— Люциан? — от негромкого голоса Исы я замираю. Открываю глаза и вижу, что моя рука лежит у меня в паху, а Соланж и след простыл. — Прости. — Иса снова стоит посреди моего кабинета, нервно перебирая пальцами сцепленных перед собой рук. — Я знаю, ты велел уйти, но… с кем ты разговаривал? Секунду назад?

В её голосе звучит неуверенность — та самая, которую я знаю слишком хорошо. Она принимала разные формы от разных людей: странные взгляды, избегание, а в худших случаях — новые процедуры и таблетки.

— Почему ты всё еще здесь? — я вынимаю руку из брюк и разворачиваю кресло к ней.

— Я хотела убедиться, что ты в порядке. — отводя взгляд, она прочищает горло. — Кто такая Соланж?

Христос, я даже не помню, чтобы произносил её имя вслух.

— Никто.

Все еще не удосуживаясь взглянуть на меня, она кивает.

— Я это вижу. Но ты все равно разговаривал с ней.

— А ты бы ничего не увидела, если бы ушла, как я просил.

Теплые серые глаза наконец поднимаются к моим; упрямый блеск в них говорит мне, что она не намерена это так оставлять.

Вопрос не в том, стоит ли мне рассказывать ей, потому что на данном этапе всё, что бы я ни сказал, будет звучать одинаково. Неважно, кто такая Соланж для меня. Важно то, что у Исы появится еще один повод держаться от меня подальше.

И всё же, возможно, так даже лучше.

— Чего ты хочешь, Иса? Узнать, сумасшедший ли я? Тот самый «Безумный сын», о котором все твердят? Ответ — да. Но ведь это никогда не было секретом, верно?

Она всё так же стоит на месте, не двигаясь, и качает головой.

— Я никогда не верила слухам. Это твоя мать рассказала мне о галлюцинациях с твоим другом. Джудом?

Ну конечно, мать не упустит случая подогреть те самые слухи, которых сама же тогда и боялась. Я смотрю на Ису; в горле внезапно пересохло, и я тянусь к графину, чтобы плеснуть себе еще выпивки.

— Она сказала, что он погиб, когда вы были совсем маленькими, — добавляет она, наконец делая шаг ближе.

Уставившись в стакан, я облизываю губы; аромат бурбона уже вяжет язык, а в голове всплывает лицо Джуда.

— Раньше одно лишь упоминание о нем вызывало вспышки памяти. Тот ужасный звук его криков сквозь грохот волн. Взгляд, полный страха, когда он тянул ко мне руки, а море уносило его прочь. Всё заканчивалось провалом в памяти. Даже не знаю, на сколько. — я наконец делаю глоток, позволяя обжигающей жидкости скользнуть по горлу. — Если бы не фотографии, оставшиеся с детства, я бы и сам сомневался, существовал ли он на самом деле.

— Почему ты так говоришь?

Тихий смешок вырывается у меня, пока я взбалтываю напиток.

— Не думаю, что ты захочешь спускаться в эту кроличью нору, Иса. Там темно, и у неё нет дна.

— А ты попробуй. — решимость в её глазах почему-то кажется чертовски притягательной. Почти бесстрашной.

— Хорошо. Соланж была… недугом иного рода. В отличие от Джуда, она никогда не существовала в реальности. И всё же она научила меня вещам, которые по сей день для меня вполне реальны. — я наблюдаю за её реакцией, ожидая привычного проблеска недоверия.

Вместо этого в её пристальном взгляде читается любопытство. Чертово любопытство.

— Каким вещам?

Забудьте о том, что я только что признался, будто выдумал воображаемую женщину, которая меня чему-то учила, — ей подавай подробности.

— Пониманию той грани, что отделяет жизнь от смерти.

— Причине, по которой ты ищешь адреналиновый кайф. — это не вопрос с её стороны, а скорее моё невысказанное признание.

— Да. Она научила меня играм с удушением и ножам.

Если бы я мог сейчас вскрыть её черепную коробку, я бы наверняка услышал там вой сирены, велящий ей бежать.

— Ты всё еще видишь её? Эту Соланж?

— Только когда у меня в голове полный бардак.

Она отводит взгляд, продолжая нервно теребить одежду.

— Я довела тебя до этого состояния. Когда спросила о твоем сыне.

Я не отвечаю.

— Вот почему я предупреждал тебя: держись подальше. Добро пожаловать в моё безумие.