— Я просто подшучиваю над вами, дорогая, да. Я её давний врач и друг семьи. Доктор Пауэлл, — он бросает взгляд на часы и фыркает. — И боюсь, если я не прерву это прямо сейчас, опоздаю на следующий приём.

— Вы мне изменяете? — кокетливая трель в голосе Лауры болезненна для слуха, или, возможно, я просто не привыкла к таким играм. С тётей Мидж никто не флиртовал, даже рыбаки, которые месяцами в море. Не то чтобы она была непривлекательной женщиной. Думаю, в лучшие годы она была бы настоящей находкой, но она никогда не терпела такого поведения от мужчин.

— Вы же знаете, я предан только вам, леди Блэкторн, — как и со мной, он наклоняется и целует тыльную сторону её руки. — До следующей встречи.

— Я обязательно надену что-нибудь… приличное в следующий раз, — малиновый оттенок помады размазан в уголке её губ, а розовый румянец нанесён слишком низко на бледные щёки, словно она торопилась. — Больше никаких неожиданных визитов.

— Обещаю. И я передал Нелл новую формулу. Я отправил её сегодня утром забрать рецепт для вас.

— Превосходно.

Я натягиваю сдержанную улыбку, когда он проходит мимо, и, как только он выходит из комнаты, замечаю, что блеск в её глазах тут же тускнеет.

— Я хотела бы сводить вас в музыкальную комнату. Немного поиграть. Вам бы это понравилось?

— Не знаю, — она складывает руки на коленях и отводит от меня взгляд. — Пожалуй, мне лучше снова лечь в постель.

— Тогда без Шопена?

— Ты знаешь Шопена? — краем глаза она оценивающе смотрит на меня. — Мне в это трудно поверить.

— Что ж, думаю, вам придётся пойти со мной, чтобы убедиться, не так ли?

Резкий выдох вырывается у неё через нос, и она закатывает глаза.

— Если ты настаиваешь. А потом я хочу, чтобы ты уложила меня в постель.

Взявшись за ручки её инвалидного кресла, я внутренне стону при мысли об ещё одном длинном и скучном дне, проведённом за подсчётом её кукол.

ГЛАВА 11

Люциан

Настоящее

В отражении зеркала я поправляю галстук, пока Рэнд проводит деревянной щёткой для костюма по моим плечам и вниз по спине.

— Они отказываются переносить это? — спрашиваю я, дёргая манжеты рукавов.

— Боюсь, мы откладывали это слишком долго, Мастер. Они стали нетерпеливыми.

В лотке с украшениями, стоящем на столе рядом с зеркалом в полный рост, я перебираю немногочисленные кольца, включая отброшенное обручальное, и выбираю серебряный окисленный перстень-печатку с молью. Череп на её груди обозначает вид «Мёртвая голова».

Я надеваю его на мизинец и сжимаю руку в кулак.

— Похоже, когда речь идёт о деньгах, они всегда становятся нетерпеливыми.

— Вы знаете не хуже меня, дело не в деньгах. Им нужно подтверждение, что вы готовы занять место своего отца в этой организации.

— И что мне нужно сделать, чтобы это доказать? Чего я ещё не сделал, чтобы доказывать это им снова и снова?

— Ваше отсутствие их нервирует.

— Горевание сейчас уже ничего не значит?

— После двух лет? — он опускает взгляд на этот вопрос. — Простите меня, Мастер.

Ни для кого не секрет, что я питал мало любви к своему отцу, пока он был жив, и что я изо всех сил старался избегать как можно большего числа его деловых дел. Рэнд также прекрасно знает, что мне не по душе, когда кто-то оспаривает мой авторитет в этом вопросе.

— Я предоставил финансирование. Связи. — все обещания, которые мой отец настаивал, чтобы я выполнил, вплоть до того момента, как этот ублюдок сделал последний вдох.

— Им нужно ваше присутствие. Или, и я не хочу проявить неуважение, его отсутствие.

Простонав, я отхожу от зеркала и застёгиваю запонки.

— Им нужно на моё лицо смотреть? Тогда, возможно, стоит отказаться от масок. Это будет моим первым распоряжением.

— Люциан… — в голосе Рэнда звучит усталая изнурённость человека, которому пришлось усмирять два поколения Блэкторнов. — Они собираются раз в квартал. Речь всегда шла об укреплении союзов.

— Вот как? Значит, мы отошли от карнавального ебучего шоу к чему-то более респектабельному, так?

С шумным выдохом Рэнд отводит взгляд.

— Хотя я не согласен с решением вашего отца приглашать женских субъектов для общения на этих встречах, я всё же считаю, что в этом есть определённая обоснованность.

— Ты говоришь, что поддерживаешь цель, стоящую за этой группой?

Одна из черт Рэнда — он никогда не отвечает импульсивно, поэтому, когда он на мгновение смотрит в сторону, я знаю, что он обдумывает вопрос.

— Если это взаимовыгодно для обеих сторон, я не вижу в этом вреда. Это ничем не отличается от этих БДСМ-секс-клубов, и имей в виду, эти субъекты сами ищут группу, а не наоборот.

— Ты думаешь, я сам искал эту группу, когда меня на недели швырнули в тот адский институт?

— Конечно, нет. Но, с должным уважением, сэр, вы были несколько безрассудны в своих… стремлениях. Ваш отец счёл необходимым вмешательство.

— Вмешательство? Так он это называл? — спорить с Рэндом о том, что со мной произошло, бессмысленно. Он не знает подробностей моего пребывания там, наказаний, которые я лично пережил от их рук, и никогда не узнает. — Я видел, как человека избили почти до смерти, потому что сумма денег, которую он запросил, по мнению группы, этого заслуживала. Разница между БДСМ-секс-клубами и Schadenfreude сводится к желанию. Если бы им дали деньги без наказания, никто из них не выбрал бы пытки.

— Скорее всего, нет. Но, боюсь, в этом мире ничто не даётся бесплатно. Если хотите, мы можем устроить званый ужин вместо «карнавального ебучего шоу», как вы это красноречиво назвали.

Мысль о званом ужине была бы для меня формой пытки.

— Ты знаешь, как сильно я люблю светские мероприятия.

— Тогда маскарад. Мы наймём команду, чтобы немного оживить атриум.

— Если они отстанут от меня…

— Могу я говорить откровенно? — Рэнд никогда не имел в виду неуважение, даже в те моменты, когда бросал вызов моему авторитету.

— Говори.

— Они боятся, что ваша приверженность никогда не была такой же твёрдой, как у вашего отца и деда.

— Ну, они не ошибаются. Но в чём беспокойство? У меня не было выбора, когда я рос, с чего бы ему вдруг появиться сейчас? Потому что диктатура закончилась? Всё, что дала мне смерть моего отца — это те же чёртовы кандалы, которые он и каждое поколение с моего прадеда носили без исключения.

— Вы знаете, я понимаю, возможно, лучше, чем кто бы то ни был. Но это ваше наследие, Люциан. Если вы не хотите сохранять приверженность ради отца, сделайте это ради сына, которого вам так и не дали возможности вырастить.

— Я бы не подверг его моему проклятию. Я бы освободил его, дал бы ему выбор.

— И простите мою прямоту, но вы знаете не хуже меня, что организация никогда бы не позволила подобного.

Они хотят меня, потому что я знаю вещи. Тайны, ради сохранения которых они готовы убивать. Я знаю их лишь потому, что мой собственный отец посвятил меня в них. День, когда он представил меня их маленькому обществу, стал днём, когда он повесил мне на шею альбатроса.

— Вы, несомненно, были бы лучше отцом, чем ваш собственный. Но это больше не ваш выбор. Точно так же, как это больше не выбор вашего отца.

Странно слышать, как он уподобляет мою ситуацию смерти. Рэнд всегда, казалось, ставил организацию превыше всего остального. Я до сих пор не решил, было ли это его собственной волей или тем, что мой отец вбивал ему в голову все эти годы.

— Какая трагедия.

* * *

По пути в мой кабинет безошибочно узнаваемые звуки Шопена наполняют тёмный и унылый коридор, притягивая меня к атриуму. Заглянув из-за дверного проёма, я вижу свою мать в инвалидном кресле рядом с роялем, на котором новая девушка играет с утончённостью опытной пианистки. Подбородок приподнят, она, кажется, вовсе не следит за нотами, и, наблюдая за ней, я хмурюсь. Ни разу она не опустила взгляд на страницу и не потрудилась перевернуть следующую. Словно она заучила всё произведение наизусть, нота в ноту.