— Отлично. А теперь, в какой школе ты учишься, Амелия? — это приём, который моя мать выработала за годы. По школе, в которой учится чей-то сын или дочь, она может оценить, сколько у человека денег и влияния, и, без сомнения, сейчас она читает мэра Бойда, как один из многочисленных любовных романов в мягкой обложке, которые она проглатывает за неделю в своей гостиной.

— Мы, эм… выбрали государственные школы. Я подумал, что это поможет наладить контакт с местными, если дочь их мэра учится в тех же школах, что и их дети.

— Разумеется. — даже её самая лучшая улыбка не может скрыть отвращение, звучащее в её голосе.

Мне приходится сдерживать фырканье, застрявшее в горле. Внезапно Амелия Бойд становится моей матери не так уж интересна, а это значит, что в моих глазах она поднялась на ступеньку выше.

— Я найду тебя после ужина.

Улыбка на её лице открывает идеальные зубы, которые, без сомнения, прошли немало ортодонтической работы. Мы снова усаживаемся есть, и между рукой Дарлы на моём бедре, застенчивыми взглядами Амелии и чувственными, ревнивыми взглядами Соланж я готов, к чёртовой матери, разнести это заведение к тому моменту, как подают десерт.

— Люциан настоящий спортсмен! — с воодушевлением говорит Дарла рядом со мной, пробравшись рукой вверх по моей ноге так, что костяшки её пальцев дважды задели мои яйца. — Он унаследовал это от тебя или от отца?

— О боже, Гриффин никогда не занимался спортом в школе. А вот я, напротив, крутила булаву в гимнастике до выпускного года.

— Вы были гимнасткой? — говорит мэр Бойд с противоположной стороны стола, поднося бокал вина к губам. — Поразительно.

— Да, я несколько лет занималась спортивной гимнастикой.

Рядом с моей матерью мой отец стискивает челюсть, глядя на мэра Бойда, но, похоже, заглушает все мысли, кружащиеся у него в голове, долгим глотком напитка. Он поднимает пустой бокал, и Соланж бросается вперёд, наполняя его вином.

— Моя булава до сих пор висит в гостиной. Иногда я снимаю её, чтобы проверить, не разучилась ли я, — с усмешкой моя мать делает глоток вина, глядя поверх бокала тем самым кокетливым взглядом, который, я знаю, гложет самолюбие моего отца. — Мне, может, и сорок два, но я могу сделать мостик, как будто это пустяк.

— Серьёзно? — Бойд прочищает горло. — Вы полны сюрпризов, леди Блэкторн.

— Прошу. Зовите меня Лаура.

— Талант в вашей семье… невероятный. — Дарла обхватывает меня, и я резко выпрямляюсь, накрывая её руку своей и с трудом сглатывая, когда эрекция, предназначенная для Соланж, даёт о себе знать.

Моя мать не могла бы быть более слепой, даже если бы была глухой и с завязанными глазами.

— Вы слышали, как Люциан играет на пианино?

Боже. Нет. В тот момент, когда я встану из-за этого стола, лучшая половина Новой Англии будет знать, что я стою с эрекцией. Явно навеселе, моя мать продевает руку под мою и тянет.

— Пойдём, пойдём в атриум послушать, как он играет.

— Мы не пойдём в атриум. — голос моего отца несёт в себе всё раздражение этого вечера, и, впервые, я рад, что он подал голос. — Мой сын балуется пианино, но он не Моцарт. Определённо не стоит ради этого поднимать с места целый званый ужин.

— Он очень хорошо играет, Гриффин, ты просто никогда не находил времени это заметить.

— Я замечаю больше, чем ты думаешь, Лаура. — он, без сомнения, весь вечер замечал интерес мэра Бойда. Трудно не заметить его щенячье восхищение моей матерью.

— Полагаю, да. Тебе ведь не потребовалось много времени, чтобы узнать имя прислуги.

Мой взгляд перескакивает на Соланж, челюсть которой напряжена, выдавая фальшивую улыбку, приклеенную к её лицу.

— Кто-то должен относиться к ним так, будто они больше, чем домашние питомцы.

Моя мать отпускает меня и тянется к своему бокалу, покачивая головой с безрадостным смешком.

— Уверена, что так.

— Что ты играешь? — спрашивает Амелия с противоположной стороны стола.

Все взгляды снова устремляются на меня, и на долю секунды я ненавижу Амелию Бойд за то, что она поставила меня в такое положение.

— Многое.

— Многое, — насмешливо повторяет мой отец. — Видите? Никакой не Моцарт.

— Ты прав. Я предпочитаю Бетховена, отец. В нём есть структурное совершенство Моцарта, но больше эмоций.

Я замечаю дёрганье в глазу моего отца и уверен: если бы мы не сидели в комнате, полной представителей высшего общества, он бы уже отвесил мне пощёчину.

— Я бы с удовольствием послушала, как ты играешь. — Амелия опускает голову, но поднимает глаза на меня. — Ты проводишь меня в атриум.

Бросив быстрый взгляд на мать, которая, без сомнения, впитывает оскорбления отца, собирая материал для завтрашней взрывной ссоры между ними, и на отца, чьё красное лицо — итог смущения, злости и слишком большого количества выпитого, я киваю, отодвигаясь от блуждающей руки Дарлы.

* * *

Я иду впереди по коридору к атриуму, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться на Амелию. Я согласился на это не ради неё, а чтобы, чёрт возьми, выбраться из той удушающей комнаты.

— Тебе так повезло жить в замке. Как принц.

Отвечать ей нет никакого смысла. Что бы это ни было, это всего лишь показуха — с её стороны, как и с моей. Я уверен, отец натаскивал её перед приездом, так же как моя мать продолжает инструктировать меня перед каждым светским мероприятием.

— Ты, эм… ты учишься в частной школе?

С фырканьем я бросаю на неё быстрый взгляд. Господи, я думал, она поймёт намёк, что, оказавшись вдали от родителей, ей не обязательно продолжать этот цирк.

— Частный репетитор. Меня выгнали из школы.

— Правда? За что?

— За то, что я сжёг диван директора.

Услышав её смешок за спиной, я изо всех сил стараюсь скрыть улыбку, вспоминая, как мы с Джудом сидели в его кабинете на следующий день. Вину, разумеется, взял на себя я. Мой отец может быть ублюдком, но отец Джуда — ублюдок с вишенкой, чёрт возьми, на торте.

— Это круто.

— Круто? Меня отчислили. Теперь я застрял здесь, пока не закончу обучение.

— Ну… это того стоило?

Пытаться скрыть улыбку бессмысленно, когда я вспоминаю взбешённое выражение лица директора. Ублюдка, который в начале года предупредил меня, что то, что я Блэкторн, не делает меня невосприимчивым к адскому пламени, которое он поднимет, если я буду ему пакостить. Позже я узнал, что диван в его кабинете был своего рода сувениром из его студенческих лет, подарком от братьев по братству. Так что я напихал собачьего дерьма в бумажный пакет, поджёг его и бросил на диван.

Да. Это того стоило.

— Наверное, да. — я останавливаюсь перед атриумом и прислоняюсь к дверному косяку. — Ты ведь знаешь, что тебе не обязательно это делать? Нам не обязательно это делать. Мы можем просто посидеть здесь, пока вечеринка не закончится.

— Я хочу услышать, как ты играешь. Если только ты не врал.

— Ладно. — признаю, эта девушка немного интереснее, чем я о ней думал.

Я сажусь за пианино, а она устраивается напротив меня на одном из немногих стульев в комнате. В тот момент, когда мои пальцы касаются клавиш, всё вокруг исчезает. Мой отец. Моя мать. Этот тупой чёртов званый ужин. Я будто плыву под водой, ноты вокруг меня, пульсируют во мне, пока я выколачиваю Les Adieux на клавишах, выплёскивая в музыку всё раздражение этого вечера. Я так поглощён произведением, что не сразу замечаю, что Амелия сидит рядом со мной, пока её рука не ложится мне на колено.

Я прекращаю играть, и именно тогда понимаю: для неё это не было политической игрой. Она здесь ради чего-то другого.

— Твоя мать была права. Ты действительно очень хорош. — прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется и прижимает свои губы к моим.

Это поцелуй, которого я не хотел и о котором не просил, и всё же я не могу удержаться и целую её в ответ. Я списываю это на злость, бурлящую во мне. На всплеск адреналина, вызванный моими родителями и тревогой этого вечера. Я прерываю поцелуй, отворачивая лицо от неё.