Матвей помедлил, но потом неуверенно кивнул. Я аккуратно взяла его под руку.

Он дёрнулся, словно хотел вырваться. Я стиснула пальцы, и не отпустила. В это время подошёл Илья, и, не говоря ни слова, крепко взял брата за плечо с другой стороны.

— Без глупостей, — сказал он тихо, но твёрдо.

Так, втроём, мы поднялись по лестнице, минуя удивлённых служанок. Кто-то даже осенил себя местным религиозным знамением — не каждый день увидишь, как сам господин Илья и его жена ведут за плечи упрямого Матвея.

Мы направились к кабинету.

Я чувствовала, как Матвей дрожит от напряжения. Но он шёл. Это главное. Он не вырывался, не плевался, не кричал.

Просто шёл. И я надеялась, что, когда мы закроем за собой дверь, нам удастся вытащить наружу то, что он столько времени держал в себе…

Кабинет наполнился напряжением, как только мы в него вошли. Я смотрела на Матвея, похожего на растопырившего свои иглы ежа и готового кинуть на любого, кто осмелится приблизиться, весь свой арсенал колючек. Он будто оброс ими с головы до ног. Но в его глазах — даже сквозь злость, раздражение и вызов — я видела тревогу. Ту самую, глубокую и надрывную, которая прятялась за бравадой.

— Матвей, — я села напротив и мягко, но уверенно посмотрела ему в глаза. — Послушай меня. Ты же понимаешь, что всё это не выход.

— Что ты вообще можешь понимать? — резко огрызнулся он, отводя взгляд. — Вам обоим что, скучно стало? Решили кого-нибудь повоспитывать?

— Я не хочу тебя воспитывать, - ответила честно. - А хочу тебя понять. Хочу помочь…

Илья стоял неподалеку — у камина, готовый в любой момент вступить в перепалку.

— Помочь? — фыркнул Матвей. — Ага, «помощников» у меня тут выше крыши. Особенно в лице нашего обожаемого старшего брата…

Последняя фраза была брошена с явной обидой: Матвей отчего-то хотел брата задеть.

Илья стиснул зубы. Я услышала, как он выдохнул, будто сдерживая себя, но… не смог.

— Матвей! — рявкнул он наконец. — Ты просто не хочешь признавать своей вины и теперь сваливаешь всё на других! Ты позоришь наше родовое имя! Семью!

— Семью?! — взорвался мальчишка, вскочив с места. — А что ты вообще понимаешь в семье, Илья?! Когда родители умерли, ты моментально нацепил на себя корону старшего и решил, что теперь ты наш отец?! А ты — не отец! Ты брат! Или был… когда-то.

Он задрожал.

— Помнишь, как мы играли в охотников, бегали по чердакам? Я был для тебя не обузой, а братом. А потом… всё. Закончилось. Ты стал командовать, приказывать, отчитывать. Как будто я — ничто. Маленький идиот, которого нужно только строить.

Он сжал кулаки. Я хотела что-то сказать, но он продолжил, уже хрипло, срываясь на крик:

— Я пытался! Я правда пытался быть нормальным! Но ты всё время смотришь так, будто я тебя разочаровал! Ни разу — не поддержал, ни разу — не похвалил! И эта женщина… — он резко ткнул пальцем в мою сторону, — пришла и теперь поучает меня, как жить!

Я приоткрыла рот, но не от возмущения — от ошеломления.

— Я ненавижу это чувство, — продолжал Матвей уже тише, но с надрывом. — Что я — лишний. Что я — ошибка, а не часть этой семьи. И если я дерусь, если я флиртую, если я лезу туда, куда не надо — это не потому, что я урод моральный! А потому, что мне хотя бы так чувствуется, будто я есть….

Он замер, потом вдруг плюхнулся обратно, откинулся на спинку кресл и спрятал лицо в ладонях. Плечи его затряслись.

Я не заметила, как встала. Подошла к нему и присела рядом.

— Матвей… — прошептала я. — Прости меня. Я правда думала, что ты невоспитанный подросток. А ты — просто запутавшийся парень.

Он ничего не сказал, только всхлипнул. Я медленно положила руку ему на плечо.

— Ты не лишний. Ты — часть этой семьи. И это не пустые слова. Просто ты сам всех отталкиваешь, потому что боишься, что тебе откажут в любви. Но так это не работает. Любовь — это не игра на выигрыш. Это путь… долгий, запутанный, требующий усилий от всех…

Я видела, как Илья опустил голову. Он стоял как вкопанный. Словно только сейчас услышал то, что не мог разглядеть столько лет.

— Прости, Матвей, — тихо сказал он. — Прости, что я не понял. Не увидел. Я… боялся, что не справлюсь. Думал, если буду держать вас в строгости, вы вырастете сильными…

Матвей поднял на него глаза — покрасневшие, злые, обиженные.

— А я просто хотел, чтобы ты остался моим братом, а не превратился во второго отца.

Они смотрели друг на друга долгое время. Два болезненных взгляда, два островка усталости…

И вдруг между ними будто стена рухнула. Илья шагнул вперед, Матвей поднялся на ноги. Старший брат первым обнял младшего, и она замерли, пытаясь передать этим объятьем друг другу свои чувства.

Я выдохнула. Медленно. Сжав руки, чтобы не расплакаться. Всё внутри дрожало от сочувствия и… ярости. Да, именно ярости на мерзкую тетку, потому что Федора едва не разрушила отношения таких дорогих друг другу людей. Если бы ее план удался, и Матвей начал бы «подкатывать» ко мне, братья вряд ли когда-либо смогли бы друг друга понять и простить…

А ведь у нее почти получилось вбить клин в их отношения…

Но ей не победить.

Ни сейчас. Ни потом.

Как только Илья отправил измученного Матвея в его комнату, я настояла на разговоре. Муж не был расположен к общению со мной: похоже, ему было ужасно стыдно, что всё это произошло у меня на глазах, но я поспешила произнести:

— Ты еще не знаешь, какую змею пригрел на груди. Я должна тебе кое-что рассказать…

Я рассказала Илье о том, что узнала о планах Федоры. Он не сказал ни слова, но дышать начал, как дракон на взводе. Выскочил из кабинета с таким лицом, будто готов был вышибить косяк плечом. Шагал по коридору молча, стремительно, с напряжённой спиной и сжатыми кулаками. Я догнала его почти бегом и уже пожалела, что выпалила всё слишком быстро и не взвесила свои слова. Не дай Бог, сейчас набросится на тётку с криками — мало ли чего…

Но мы свернули в библиотеку. Он сам открыл дверь, всё-таки впустил меня, захлопнул за нами створку и бросился к камину, начав забрасывать туда поленья. Неужели пламя способно погасить огонь у него внутри?

— Она… она! — наконец выдохнул он и бросил кочергу на пол. — Она хотела использовать моего брата, чтобы выжить… выжить тебя. Начала портить собственного племянника ради каких-то грязных, ничтожных амбиций!!!

Я молчала, смотря, как Илья буквально горит яростью. И чем дольше я разглядывала его, тем сильнее меня захватывало странное ощущение его боли. Ему действительно было больно — и не просто обидно, а именно больно. Такое впечатление, что произошедшее стало для него настоящим ударом. Может быть, он любил тётку? Хотя подобное в голове укладывалось плохо. Может быть, он ею дорожил как единственной взрослой родственницей, оставшейся в живых?

Я попыталась немного сгладить впечатление.

— Илья, давай успокоимся. Федора — женщина уже старая. Говорят же, что старики как дети и всё такое...

Но парень бросил на меня колкий, ледяной взгляд, от которого я поежилась.

— Проклятие, как я мог быть таким слепым?

Он снова отвернулся и уставился на огонь. Я подошла чуть ближе, осторожно коснулась его плеча.

— Но, Илюша, ты ведь не мог знать! Она ловко скрывала свои намерения. Это не твоя вина, а только её.

И вдруг он усмехнулся. Горько, с глубоким презрением.

— Женщины… — процедил сквозь зубы. — Всегда одно и то же — лицемерие, коварство, хитрые закулисные игры. Улыбаются, а сами вонзают нож в спину. Плачут, кричат о любви, о семье, а на деле только ждут момента, чтобы манипулировать мужчинами….

Я застыла — и от слов, и от интонации. Сколько же в нём скопилось яда? Это не просто яд — это глубокая рана, загноившаяся, едва-едва затянувшаяся и скрытая под толстым слоем самообладания. И вот теперь эта рана вскрылась.

— Что случилось с тобой, — произнесла я ошеломлённо, — что ты стал таким женоненавистником? Кто-то сделал тебе больно, Илья?