Когда я вошла в столовую, мальчишки уже сидели по местам. Двое старших сразу обернулись, и у обоих в глазах блеснуло что-то, что заставило меня на миг замереть. Не перестаралась ли я с украшением себя? Ведь тут не только взрослые — тут и подростки в самом расцвете злостного пубертата. Впрочем, пусть учатся сдерживать порывы. От этого никуда не деться…

Я улыбнулась и направилась к своему месту, не слишком торопясь — пусть смотрят. В это время в дверях возникла тётушка Федора. Как всегда, надменная, угрюмая, будто всем на свете недовольная. Её появление мгновенно отвлекло внимание мальчиков, и я, воспользовавшись моментом, скользнула на своё место рядом с Ильёй. Он повернулся ко мне — и впервые за долгое время улыбнулся. Немножко натянуто, осторожно, но всё же улыбнулся. Я внутренне расправила крылья. Кажется, всё идёт как надо.

Все утро я вынашивала намерение поговорить с ним после завтрака. Просто хотела осторожно затронуть то, что было ночью. Чтобы отношения сдвинулись, пусть хоть на шаг. Но не тут-то было.

Как только мы закончили трапезничать, Илюша смылся.

У меня сложилось неприятное впечатление, что он меня избегает. Сначала я решила, что это глупость, женская мнительность.

Потом оказалось, что он куда-то укатил в карете, и я совсем приуныла. Правда, ненадолго. Пора заняться остальными своими планами…

На кухне меня встретили куда дружелюбнее, чем раньше. Уже не зыркали исподлобья, а даже уступили место у печи. Я сразу решила — сегодня будет торт. Самый настоящий, высокий, красивый, с кремом и орехами. Рецепт — элементарный, у меня ещё с детства в памяти засел. Сахар — есть, молоко — тоже, мука тут вообще чуть ли не в каждом углу. Я быстро сварила заварной крем, потом взялась за тесто. Шесть яиц, взбитых добела, немного ванили, муки столько, чтобы не липло. Один корж испекла, поняла — маловато. Испекла ещё один. Разрезала оба надвое ниткой, как учили. Смазала кремом, посыпала жареными лесными орехами, что нашла в кладовой. Через полтора часа передо мной красовался высокий и безумно аппетитный торт. Слуги только головами качали. Да, тут в основном пироги, а такое — невиданное дело.

Я улыбнулась. Пусть Илюше понравится. Пусть хоть это скрасит предстоящий вечер.

Но за ужином его тоже не было. Как и Федоры. Только мальчишки и я. Они ели, как зверята, — и торт умяли так, будто это была последняя сладость в их жизни. Я, конечно, отложила Илье кусочек, но знала — лакомство отдадут ему в мое отсутствие.

Ушла в комнату расстроенной, опустошённой. Но, не доходя до своей двери, услышала женский всхлип.

Приподняла юбки и поспешила вперёд. На повороте застыла: у стены стояла молоденькая служанка и вжималась в камень, будто хотела стать невидимой. Я даже имени её не знала. Она вздрогнула, когда увидела меня, и поспешно отвернулась.

— Что случилось? — спросила я, подойдя ближе. — Почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

— Нет-нет, госпожа, извините… Всё в порядке…

Но я не поверила. Чуяла нутром: не всё в порядке. И голос у неё дрожал, и плечи подрагивали. Я сказала строго:

— Рассказывай.

Пришлось тащить её к себе, отпаивать чаем с вареньем. Долго уговаривать. Клясться, что никому не скажу. Только тогда она, шепча и заикаясь, выложила мне всё. Оказывается, после обеда её поймал в тёмном коридоре старший после Илюши братец – Матвеем звать. Вжал к стену, целовать начал, а потом под юбку полез. Она едва вырвалась и теперь до смерти боится: вдруг выгонят, вдруг повторится.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Ах он гаденыш! Насильник малолетний выискался! Я ему покажу.

Решительно встала.

— Иди к себе. Ничего не бойся. Я с этим дурачком поговорю.

— Но…

— Пусть только попробует снова к тебе сунуться — он у меня попляшет! – отчеканила я решительно.

В моём голосе, наверное, была такая уверенность, что девушка впервые за вечер перестала дрожать. Поблагодарила и ушла. Значит, репутация у меня всё-таки есть. Достаточно устрашающая — что тоже неплохо.

Ну что ж. Пойду-ка я воспитывать этого обнаглевшего щенка…

Я обошла уже всю усадьбу. Заглянула в конюшни, в оранжерею, даже на кухню сунулась, где старшая повариха только закатила глаза и пробурчала, мол, «ищите господина Матвея на чердаке, он туда всё своё мальчишеское добро прячет».

На чердаке. Ну конечно. Где ещё юному графчонку прятаться…

Поднялась по узкой лестнице. Сквозь пыль и паутину пробивался свет из крошечного окна. И там, на старом сундуке, в самой гуще хлама, сидел он — Матвей.

Нога закинута на ящик, перед ним — раскрытая книга, на приземистом столике рядом толстая зажженная свеча.

Парнишка беззвучно смеялся, глаза алчно светились. Но как только я ступила на половицы, он вздрогнул, захлопнул книгу и быстро запихнул её за спину. В ту же секунду выражение лица изменилось: губы сжались в линию, взгляд стал острым и враждебным.

— Нашелся, — процедила я сквозь зубы и подошла ближе.

Он встал навстречу, будто был вовсе не рад.

— Чего вам? — буркнул раздраженно.

— Матвей, — я сложила руки на груди. — Я не собираюсь ходить вокруг да около. Давай поговорим прямо. О служанках.

Он дернулся, будто ожидал, что я назову конкретную. Но я специально употребила множественное число.

— Что ещё за служанки? — фыркнул он, но взгляд уже стал неуверенным, а глаза на мгновение потупились.

— О тех, к кому ты позволяешь себе липнуть. По коридорам, в кладовках, за углами. Думаешь, никто не замечает?

Он пожал плечами, потом скривился и усмехнулся:

— И что? Неужели нажаловались? Которая из них?

У меня вытянулось лицо. Вот уж не думала, что их действительно много. Ах он ловелас недоделанный!

— Дело не в жалобах, - проговорила гневно. - А в том, что ты позволяешь себе мерзости. Хватаешь девушек, лезешь под юбки... Ты что, совсем с ума сошёл?

Он вдруг выпрямился, будто только и ждал этого момента, выражение лица стало дерзким и нахальным.

— А что? — с вызовом бросил пацан. — Все так делают. Мужик — он и должен брать, что хочет. Ты, может, думаешь, что служанки не рады? Ещё как рады. Это они только потом — ой-ой, помогите, спасите. Притворщицы!

Он нахально перешел на «ты».

Я буквально задохнулась от возмущения. Что за дебильные речи???

— Ты… ты… — я не знала, с чего начать, а он, гадёныш, выдал дальше:

— Ты мне кто вообще? Ни мать, ни сестра. Баба и есть. А бабам, извини, не положено учить. Они для другого. Чтоб жизнь мужчине приятнее делать. Поняла?

Я замерла. Словно пощёчину получила. Воздух вылетел из груди, сердце застучало в висках.

— Ты… — я снова запнулась. На этот раз не от растерянности, а от гнева. — Если думаешь, что мужественность — это насилие и что женщина – это какая-то вещь для использования, то предупреждаю: у тебя назревают большие проблемы!

Но Матвей сделал шаг ко мне — медленный, нарочито небрежный — и окинул меня взглядом с ног до головы, как будто приценивался к товару. Хмыкнул.

— Что-то ты заговорилась, красавица. Сама, что ли, хочешь под руку попасть?

У меня потемнело в глазах от гнева. Не думая особенно, я рванула вперёд, схватила его за левое ухо и так дёрнула, что парень завопил:

— Ай! Ты что, совсем сбрендила?! Отпусти! Больно, дура!

— Молчать! — рявкнула я. — Больно? Это тебе больно? А девчонкам, которым ты лезешь под юбки, не больно? Терпи теперь: мужики не ноют!

Я волокла его вниз, по лестнице, по коридору, мимо слуг, которые притихали и отводили глаза. Он орал, выкручивался, шипел как рассерженный хорёк.

— Прекрати! Сумасшедшая ведьма!

— Сейчас, Матвей. Сейчас тебя ведьма с братом твоим собственным познакомит. Посмотрим, что он скажет твоим теориям о «бабах»!

У кабинета Ильи я буквально впихнула его вперёд, и — о, чудо! — дверь открылась: муж только что вернулся. Стоял у стола, снимая перчатки, брови сдвинуты.