Отдаленным рокотом где-то далеко и высоко пролетел Смраг-змей. Так далеко, что даже огненной точки на небе не промелькнуло. Только подсветились приглушенным пламенем высокие тучки. Не понятно, то ли отблеск огненных крыльев, то ли закат. Удивительно, что змей не сожрал выкрутеня. Наверное, побрезговал, только чего тогда вообще в это дело ввязался? Какой у Смрага может быть здесь интерес?
Тупой гул стоял в голове всю тяжелую дорогу от околицы до избы. Помнила только, что шла огородами, и, кажется, никто по пути не попался. Темные, молчаливые окна дремали за оградами, ветер уже унес всю дневную суету: ароматы испеченного хлеба, стуки и звоны из мастерских, блеяние коз и мычание коров. Сон, укутывающий Заставу, пах иначе. Сладковато-приторными грезами и железно-кровавым привкусом кошмаров.
— Лизун! — крикнула Крада, с облегчением запирая ворота во двор.
Скрипнула дверь сараюшки, даже до ворот донесся сильный, будоражащий запах батюшкиных трав. Мелькнула в проеме черная гладкая шерстка да сверкнули угольки глаз.
— Помоги мне!
Разбежавшийся сначала домник, будто притормозил. Крада удивилась. Ее домник, прирученный и названный Лизуном еще батюшкой, обычно на ногу быстр и в делах расторопен. Всегда стремится услужить, и не спрашивает: чего да почему.
— Лизун! — еще раз позвала Крада.
В ответ тишина. Она выломала подсохшую ветку от березки, перегнувшуюся через ограду, и, держась одной рукой за все сильнее ноющую поясницу, отправилась к овину. Конечно, бить не собиралась — так, припугнуть.
— Иди-ка сюда, дух ленивый!
Не помогло. Только напряженный взгляд уставился из темноты сарая, да раздавалось нарастающее шипение.
— Ты чего? — Крада удивилась, опуская хворостину. — Мне помощь нужна. Видишь вон, раненого в лесу нашла. Всю спину сорвала, пока несла. Помоги теперь хотя бы в дом затащить.
Быстро просунула руку в щель приоткрывшейся двери, изловчившись, схватила домника за шкирку. Он забился, как дикий зверь, жутко заверещал, перемежая вопли негодования шипением. Лизун выгнулся, задрал морду и вдруг цапнул хозяйку за запястье крепкими зубами.
От боли и неожиданности Крада выпустила мягкую шкурку, схватилась за рану. На коже проступали следы от укуса, в глубине сарая прошелестело стремительное бегство, затаилось под мешками с травами.
— Тебя что ли злыдень покусал? — Крада погрозила кулаком в темноту. — Ладно, разберусь позже.
Возможно, ему не понравились чужие запахи, которыми она пропиталась, пока тащила незнакомца.
Злясь на съехавшего с глузду домника, Крада подошла к парню. Где-то волоком, где-то на себе доворочала до крыльца. Вытащила из дома покрывало, на нем и заволокла, кусая губы от усталости и боли в спине. Одно было хорошо — за порогом меч наконец-то выпал из рук незнакомца, тяжесть уменьшилась
Крада разожгла печь, поставила греться два ведра воды. Подумала, как все быстро меняется в живе. Вот вчера она несет ведра с колодезной водой, ставит их у печи. Будущая веста, надежда и опора всей Заставы, радостная: скоро увидится с Досадой, наговорится с подругой вдоволь за все дни, что не виделись…
Ведра те же, и вода в них — та же самая, а жизнь совсем иная.
Крада достала ящик с батюшкиными лечецкими инструментами, попыталась разобраться, какая загогулина для чего предназначена. Пока сосредоточенно вспоминала, вода вскипела. Девушка ошпарила батюшкин рабочий стол — хороший, дубовый, отец на нем лечил больных и раненых.
Крада с трудом затащила незнакомца на чистую поверхность. Чужак захрипел, в беспамятстве больно схватил девушку за запястье, точно, где красовался укус домника. Но тут же опять ослаб, откинулся на деревянную столешницу, словно растекся по ней. Вокруг укуса тут же запылала краснота, заныло — ладони у незнакомца были крупные, а пальцы длинные, узловатые на фалангах, с желтоватыми, очень острыми, практически птичьими ногтями. Горячие и мозолистые руки, привыкшие к оружию.
Пришлось разодрать свою новую рубаху на полоски. Жалко, Веська, дочь соседки, специально вышивала для Крады. Но рубаха с рунами весты — узелки да плетения по рукавам и подолу, все равно больше не пригодится. Опять вздохнула и принялась разрезать на парне дорожный балахон, заскорузлый от грязи и крови. Без всякого смущения, надо сказать. Голых мужчин на батюшкином рабочем столе ей приходилось видеть в большом количестве с самого детства.
Тело у незнакомца было юное, и, несмотря на худобу и изможденность, в нем чувствовалась тренированность. Ратай: широкие плечи, крепкая спина, сильные ноги. На спине — старые странные шрамы, то ли в объятия живодрева попал, то ли на горячую решетку свалился.
Исподнее парня тоже оказалось необычным. Хоть и было оно изношено долгой и трудной дорогой, местами — дранным, местами — окровавленным, но все равно инакость Крада заметила. Нитки в рубахе и портах гораздо грубее привычного плетения, и руны по изнанке незнакомые. Крада поддела ножом окровавленную ткань нательницы, принялась осторожно отдирать куски, которые крепко спаялись запекшейся кровью с кожей.
В какой-то момент чужак вдруг жалобно-жалобно застонал. Еле слышно, но так горько, что у девушки мурашки побежали по телу. Размочила чистой тряпкой, смоченной в теплой воде, слипшиеся от сукровицы веки, затем протерла впалые щеки, вычистила комья грязи из бороды.
Светлые волосы на его груди и втянутом животе оказались мягкими, приятными, словно гладила кота. Вот только котейка, судя по всему, долго блуждал по лесу, явно давно не ел ничего, кроме ягод и кореньев, бока втянулись, ключицы торчали острыми наростами, а лопатки — крыльями потрепанной летучей мыши.
Ран оказалось не так уж и много, как думалось вначале. Крада промыла продранный бок, несколько явно рваных укусов на ноге, положила в лубок сломанное запястье, затем вправила еще один вывих и закрепила левую лодыжку. Немного наговорила:
Встань на камень, кровь не канет;
встань на железо, кровь не полезет;
встань на песок, кровь не течет…
Повязки получились так себе, чужак теперь напоминал тряпичную куклу, которую смастерил неумелый ребенок. Кривобокую, со съехавшим плечом и торчащими в разные сторонами обрывками тряпок.
Не красавец, да. Но Крада и не утверждала, что считалась хорошей ученицей у батюшки в лечецком деле.
Но странно: на груди у чужака видимых повреждений не наблюдалось, но с левой стороны кожа опухла, покраснела и вздулась болезненным пузырем. Стоило только тронуть припухлость мягкой влажной тряпкой, как парень застонал — на этот раз громко, с придыханием. Видно, болело сильно. Что-то там у него внутри, около сердца, повредилось. Но с этим ей самой уже не разобраться.
Обрядила его в батюшкино исподнее — любоваться на голого умирающего мужика желания совершенно не было, сама едва держась на ногах, перетащила грубияна на кровать у печи за занавеской. Не пожалела для чужака даже любимую перину. А потом и сама легла. Вернее, упала. На коврик у кровати. Совсем не держали ноги, и руки ходуном ходили — потаскай такого борова. Хоть он и исхудал, но и в нынешнем состоянии все равно здоровее Крады был раза в два. Она даже на печку сейчас залезть не осилит. Мысль о том, чтобы руку поднять, уже приводила в ужас. Так что на коврике сразу то ли уснула, то ли потеряла сознание.
Когда очнулась, за окном стояла глубокая ночь. Крада вскочила, зажгла лучину, посмотрела на чужеземца. Он так и не пришел в себя, но дыхание стало гораздо спокойнее. Глубокое, хотя еще с хрипами. Повязки оставались чистыми, значит, раны перестали кровоточить. Наверное, ему повезло — ничего на самом деле жизненно важное не задето. Чего же он в себя тогда не приходит?
Она с печалью поглядела на остывшую печь. С тех пор, как неожиданно упала в глубокий сон, дрова прогорели, теперь нужно заново разжигать. Приготовить отвар из трав для чужака.
Мешков с травами батюшка еще при жизни заготовил столько, что три года прошло с его смерти, а Крада сама пользовалась, соседям раздавала, и, думала, лет на пять вперед хватит. Среди его запасов были и простенькие травки, которые растут вокруг заставы в больших количествах. Только нужно знать, в какое время они наливаются целебной силой, и собирай — не хочу. Но за некоторыми он ходил в заповедные места, а куда — Крада не знала. Сильные травы, редкие.
