Только в залитой солнцем горнице прокашлялась и перевела дух.

— Ты с глузду съехала, — прошептала она. — Вот так?

Хвала богам, что Краду все-таки не вытошнило.

— Это мои попытки вернуть к жизни хотя бы детей, ставших упыренышами, — глухо произнесла Рита. В ее голосе не чувствовалось веры или воодушевления, а только одна непреходящая усталость. — Я беру часть живого и помещаю в неживое. Конечно, не могу трогать людей, но звери… Беру их искру в надежде, что она зажжет мертвое тело и вернет его к жизни. Если такой закон: живое на мертвое дает мертвое, почему бы не быть его обратного хода? Когда-нибудь правильное должно взять верх в этих несчастных созданиях.

Крада уставилась на ведьму широко открытыми глазами.

— Но каким образом? Ведь навь…

— Упыри не принадлежат нави, — твердо отчеканила Рита. — Они — вне закона всех миров. Никто из богов не имеет дела с Упырьим князем.

— Но почему ты их вот так… В темноте, в клетках? Я думала, что ты, Рита, хорошая…

Ведьма грустно покачала головой:

— Солнечный свет для них губителен. Помнишь того, за которым я гналась в нашу первую встречу?

— Еще бы!

— Не успела… Рассвет застал его на поляне.

— Он погиб?

— Погиб. Первые же лучи солнца убили. Поэтому подвал и клетки. Я пробовала держать их в горнице, соорудить какую-то более-менее приемлемую постель, но… Они не становятся людьми, Крада. Мои усилия, в конце концов, рвутся, загаживаются и превращаются все в те же грязь и мусор. А мои создания норовят удрать навстречу верной смерти. В них пропадает извращенный упырий разум, но не появляется человеческий. И даже звериное чутье становится тупым. Они вообще ничего не понимают. Даже ходить в определенное место, как кошку или собаку, их приучить невозможно. Гадят под себя.

— Зачем ты вообще этим занимаешься? Не думаю, что боги…

— Как раз боги и не создавали их такими. Это сделало мое проклятье. Вернуть все на места, мой долг. Неужели ты не понимаешь?

— Не понимаю, — призналась Крада. — Вот ты… как? Идешь, ловишь маленьких упырей и зверушек всяких, а потом режешь их на кусочки и сшиваешь в одно?

— Ну, очень грубо говоря, где-то так, — кивнула Рита. — Есть много важных вещей, которые ты упустила, но в целом — да. Ловлю, режу, сшиваю. Пока они все вскоре умирают, но я продолжаю работу. Делаю все лучше и лучше. Ищу жизнеспособные варианты.

— Но зверушки…

— Мне жалко всех, — сказала твердо Рита, ясно давая понять, что больше не хочет обсуждать эту тему. — А больше всего — соседей по селитьбе, которые из-за моего проклятия стали вот такими. Но жалеть — в этом нет действия. Изменит только то, что делаешь. К чему прикладываешь силы. И это не всегда так уж безобидно. А иначе… Явь тоже… Разве мы знаем, как творилась она?

— На крови и плоти древних щуров… — прошептала Крада.

— То-то же. Наша Явь — плоть и кровь. А людям, по большому счету, все равно, какие боги делают их счастливыми. У нас в Крылатом тех, кто попал в беду, называли злосчастниками. Крада, злое счастье — это как?

— Ни хорошо, ни плохо, — ответила, подумав, девушка. — Что-то… Иное.

— Это из темной, скрытой от наших глаз древности. Дошедшее только в непонятных для нас словах, смысл которых утерян, наверное, навсегда. Так ты мне поможешь?

— Но как?

— Нужно, чтобы вы с Волегом присмотрели за моими упыренышами, когда я в Городище пойду. Спасать Ставровичей. С моим «хозяйством» не сложно. Кормить, убирать, следить, чтобы не сбежали. Вы коров или кур наверняка держали?

Крада покачала головой:

— Откуда? Отец — ведуном был, я — вестой в Капи…

— Ох, ты ж… — Рита вдруг улыбнулась. — Не бойся, я покажу. На крайний случай, ягушка поможет. Вот только Волег оправится немного, так сразу и пойду…

Волег открыл глаза и попросил пить дня через два после того, как Рита посвятила Краду в свою тайну. Впрочем, сама ведьма, кажется, не очень-то и скрывала, да только мало кто согласился по своей воле подобное узнать. Есть в яви такие тайны, за покров которых лучше не заглядывать. Все равно не поймешь, только умом тронуться можешь.

Крада как раз омывало бледное лицо кречета. Испарина со лба сошла накануне, ей показалось даже, что на втянувшихся скулах заиграл чуть заметный живой румянец, когда веки кречета чуть дрогнули и приоткрылись.

— Дай… Пить…

Добре, не дал сразу в глаз, как когда-то Лизуну…

Все эти дни, пока она сидела у его кровати, вглядываясь то в неподвижный, то в мятущийся горячкой лик, Краду разрывали на части противоречивые чувства. Она сама будто билась в лихорадке вместе с парнем: то жаром сжигалась при воспоминаниях о поцелуях у озера, то тряслась ледяным ознобом от мысли, как ее вокруг пальца обвел славийский ратай.

А вот открыл Волег глаза, да все сомнения ушли. Осталась только жалость и желание помочь.

— Сейчас…

Она окунула тряпицу, которой протирала его лицо, в глубокую чашу с водой, поднесла к губам. Волег жадно ловил капли пересохшим ртом.

Наконец, отдышавшись, произнес:

— Опять… Перед тобой… Никчемный.

Крада поняла, что он стыдится своей слабости. Их первая встреча, и сейчас тоже… Разве захотел бы какой-нибудь бравый ратай, чтобы девушка видела его таким беспомощным хотя бы однажды?

— Я забуду, — пообещала она, сама не очень веря в свои слова. — Как только поправишься, так и забуду. Опять будешь сильный и быстрый. Вон у тебя когти-то какие — до сих пор плечо болит.

— Уйди, — сказал он с трудом. — Тяжело…

Крада поднялась и вышла. Серьезный разговор, после которого их отношения могут измениться раз и навсегда, она оставила на потом. Вот придет Волег окончательно в себя…

Только когда он пришел в себя, то сразу и пропал. Девушка несколько дней избегала встречи с кречетом, старалась держаться подальше от его горницы. Ей хотелось, чтобы все было как раньше — когда она не знала об обмане Волега. А теперь Крада и не знала, как быть.

А в одно утро она, наконец-то решившись, зашла к нему в горницу, а постель — пустая. И горница выглядит так, словно в нее никто возвращаться не собирается. Непонятно почему, но прямо чувствовалось: нет Волега вообще в ягушке. И в обозримом пространстве вокруг нее — нет.

Девушка выскочила на крыльцо:

— Рита!

Ведьма подвязывала яблоневые ветви, чтобы не обломились под грядущим снегопадом. Ягушка остановилась у озерца, кажется, до весны. И то правда хорошо здесь, красиво. И деревья вокруг полянки стеной стоят, если сильный ветер случится, то большую часть его мощи на себя примут. Можно с комфортом перезимовать. Озерце опять же — довольно глубокое, до дна не замерзнет, а ледок верхний прорубить, чтобы воды натаскать, не такая уж проблема.

Рита оглянулась. Белый чистый лоб светился под теплым платком, в который она закуталась с головы до груди. И концы еще на поясе узлами перехватила:

— Чего тебе, баломошная?

Но Крада по голосу поняла: Рита знает, чего ей. И принимает в том активное участие.

— Волег…

— А что с ним?

— Рита, не ври! Где он?

Ведьма врать не стала. Отряхнула свой шикарный платок от нападавшего с веток трухлявого мусора, не торопясь подошла к крыльцу.

— Ушел он, Крада.

— Куда⁈

— А куда все время и шел. В Славию, ко княжескому двору, чтоб этому лиходею и сильнику князю Наславу пусто было!

— Рита, — Крада, пронзенная догадкой, опустилась на крыльцо.

Она вспомнила тот разговор в ночи, когда ведьма и ее сын шептались при лучине.

— Ему… Волегу грозит что-то?

— А то! — вдруг горько выкрикнула Рита. — Смерть ему грозит. Во имя его проклятого ока.

Но тут же устыдилась порыва, взяла себя в руки.

— Не слушай меня, девочка. Это материнское сердце кровью исходит, преувеличивает. Не хочу я, чтобы он туда возвращался, с самого начала не хотела. Вот и придумываю. Может, все и к лучшему. Не справился он с заданием, так в княжескую дружину его и не возьмут. Вернется к нам Волег тогда.

Она постаралась улыбнуться, но вышло как-то кривовато.