Крада никак не могла понять странного упрямства.

— Мне кажется, в нее ничто не проникало. Она чистая.

Для того, чтобы определить это, достаточно одного взгляда. Даже такой бестолковой, как Крада.

— Нужно еще раз опросить всех, кто окружал Есею накануне, — твердо сказала она. — С кем она общалась? Что делала, где гуляла. Знать весь ее день, каждую мелочь. Как начинать дело, не зная причины? И требу приносить — как? Если просто попросить, чтобы Есея проснулась, в ее теле может очнуться нечто иное, из нави или совсем из другого мира. Вам точно это не понравится. Вот для чего нужно знать, что именно не дает вашей сестре открыть глаза. Может, лучше все оставить, как есть…

Дарьян проводил ее к воротам, за которыми ждал Захар.

Мальчишка казался теперь невероятно сосредоточенным и в то же время немного растерянным. Краде опять показалось, он хочет что-то сказать.

— Ты очень любишь сестру? — спросила.

Дарьян вскинул испуганные глаза:

— Конечно.

— Если надумаешь что-то еще поведать, я остановилась в виталище «У Лукьяна». Знаешь?

Он кивнул:

— Но что…

— А это ты сам знаешь — что.

Захар соскочил с облучка, довольно улыбаясь. Скучно ему, наверное, было ее ожидать. Дарьян развернулся и почти бегом устремился к особняку. Словно что-то его подгоняло: то ли чувство вины, то ли раскаянья, то ли боль.

— Справились, боярышня Крада? — а вот Захар был абсолютно безмятежен. — Ну, конечно, можно и не спрашивать. Вы бы, да не справились!

— А вот и не справилась, — даже с каким-то удовольствием погасила его улыбку Крада. — Ты, Захар, знаешь что… Езжай-ка в став и скажи: меня сегодня не будет.

— Так садитесь, к Лукьяне доставлю.

— Нет, — Крада махнула рукой, словно отгоняла муху. — Езжай сам, мне лучше прогуляться одной. Подумать надо.

Он поцокал языком, выражая неодобрение, но, в конце концов, все-таки уехал.

Крада шла по улицам, натыкаясь на прохожих, ничего не замечала вокруг от беспокоящих мыслей. Ей жалко было Есею, и монет хотелось подзаработать, но она ума не могла приложить, что же с девочкой все-таки случилось. Крада никогда не слышала, что кто-то мог взять и не проснуться. Нет, конечно, были люди, которые уходили по Горынь-мосту во сне, и смерть эта считалась благословением богов — легкая и светлая. Но никто из ушедших во сне через год не дышал, не имел такого нежного румянца и белой, истонченной кожи. Там снисходила просто смерть. Здесь же ее не чувствовалось. А было что-то совсем иное.

Батюшка бы нашел ответ.

«У Лукьяна» в едальне расположилась пожилая семейная пара в дорожных костюмах, жители одной из близких селитьб, прибывшие на торжище. За время, что Крада провела на постоялом дворе, она научилась распознавать, кто из гостей кем являлся. А большей частью здесь останавливалась именно такая публика. Семьи и одиночки, собирающиеся на ярмарку. Те, кому нужна относительная тишина и благопристойность. Брат Лукьяны служил начальником стражи Городища, и устраивать в ее царстве беспорядки было себе дороже. Об этом знали все нарушители спокойствия на много селитьб вокруг.

Крада собиралась расспросить Лукьяну о Ставре, наверняка хозяйка что-то слышала. Она много знала о жителях Городища. Не любила сплетничать, но если сильно попросить, могла поделиться парой-тройкой новостей.

К девушке подошла новая черноволосая подавальщица, ее Лукьяна взяла совсем недавно.

— А где хозяйка? — спросила Крада, поздоровавшись.

— Отошла на пару часов, — кивнула подавальщица. — Картошку с жареными грибами будешь?

Крада покачала головой:

— Лукьяну буду ждать. А ты… Принеси мне кваса.

Подавальщица кивнула, но прежде чем отправиться за стойку, зажгла несколько свечей по углам едальни. Осенние сумерки пасмурного дня сгустились рано. Тени заплясали по стенам и столам, то ли развлекая редких посетителей, то ли дразня, издеваясь над ними. Древесное тепло от печки укутывало горницу мягким одеялом.

Крада опустила ставшую невероятно тяжелой голову на руки, чувствуя ладонями шершавую поверхность стола. Сощурила глаза. Сквозь расплывшиеся тени, дрожащие в запахе сгорающих поленьев, горница казалась иной, незнакомой. И столы, и лавки, и большая картина с зажаренным на вертеле поросенком, висевшая над стойкой, приобрели загадочный смысл.

Пожилая гостья только что о чем-то тихо беседовавшая с мужем за дальним столом, вдруг оказалась совсем рядом с Крадой. Девушка удивилась, когда внезапно разглядела лицо: мелкие и частые паутинки морщин, стекающие складки в углах бледного, узкого рта, усталые руки.

В этих руках женщина держала спелое яблоко. На твердом боку застыли капли росы, оно блестело, переливалось и очень вкусно пахло. Рот наполнился слюной еще до того, как Крада успела удивиться: какая роса? Какое только что сорванное яблоко? Откуда оно могло появиться здесь почти в конце осени?

Она протянула за ним руку, а когда круглая гладкая твердость упала в ее ладонь, впилась в нее зубами. Брызнул сок, женщина засмеялась. Лицо ее словно выглаживалось: распрямлялись морщины, наливались молодостью впалые щеки, загорались искры в глазах. Как будто с каждым укусом Крады умирающее яблоко отдавало незнакомке свою свежесть. Оно сжалось, дрогнуло, когда ставшее мгновенно юным лицо распрямилось до такой степени, что уже потеряло очертания.

Порванная кожица яблока в месте укуса налилась кровью. Мешаясь с соком, она липко сковала ладони, медленно потекла по запястьям. Алые пузыри лопались во рту, наполняя его привкусом железа. Било изнутри по затылку гулко и протяжно тревожным набатом. На какое-то мгновение Крада забылась, а когда открыла глаза, женщины перед ней не было, а только — белоснежная яблоня, закрывшая нежными белыми цветами все небо.

Женщина превратилась в яблоню? Как такое возможно? Крада протянула окровавленные ладони к прекрасному дереву, тут же отдернула их, постеснялась испачкать нежные цветы.

Закричала диким голосом серебряная большая птица:

— Проснись, Крада! Нельзя тут! Проснись… Ярка…

Она открыла глаза, судорожно всмотрелась в ладони. Розовые, чистые, немного покалывает кончики пальцев — долго лежала на них головой. Яблока не было. Пожилая пара все так же тихо беседовала о чем-то в дальнем углу едальни. Не похоже, что кто-то из них вставал с места. И вообще на то, что к ней кто-то подходил.

Сон? Кошмар?

Краде никогда не снились сны. Ни разу в жизни. И это было, может, самое странное, что случилось с ней сегодня.

Подошла подавальщица, поставила перед Крадой кружку пенящегося кваса.

— Задремала? — спросила с улыбкой.

— Ага, — Крада терла глаза, которые кто-то словно обсыпал песком.

В горле тоже перекатывалась барханами пустыня. Очень хотелось пить, Крада схватила кружку, сделала несколько больших жадных глотков.

— Так задремала, что не слышала? — спросила подавальщица.

— Чего не слышала? — Крада не поняла.

— Так тут сейчас огромная птица в окно билась. Я вышла ее прогнать, но она уже сама улетела. Только переполошила всех.

Подавальщица вернулась на кухню.

— У вас тут просто манок для огромных птиц, — прошептала ей вслед Крада.

Привкус крови во рту все никак не уходил, и она, осушив в один присест всю кружку, крикнула, чтобы принесли еще, но никто не отозвался. Тогда Крада встала и сама пошла на кухню.

Там царил полумрак. Почему-то большая часть свечей не горела. Глаза с трудом привыкали к потемкам, и Крада не заметила какую-то кучу под ногами, пока не зацепилась за нее. Куча издала тихий стон, и девушка, наклонившись, узнала в ней черноволосую подавальщицу. Та была бледна, и, пытаясь ее приподнять, Крада увидела разбитый затылок. Ее руки теперь были в крови совсем как во сне.

— Что…

Подавальщица тихо простонала:

— Он… здесь…

Кто-то притаился во тьме кухни. Крада открыла рот, чтобы позвать на помощь, но крик застрял в горле. Упала большая бутыль, с треском разлетелась на осколки. В воздухе густо и пряно, тяжело запахло вином.