Крада пожала плечами:

— Просто необычно. Ну, ладно. Красивое же, да?

Она сунула перо в щель между бревнами над кроватью. Отошла, полюбовалась.

— Красивое! — ответила сама себе.

— В приграничье, говорят, есть селитьба одна, — вдруг вспомнила Ярка.

Она перестала метаться по горнице, забралась с ногами на лавку, обхватила колени руками. Голос стал напевным, и сердце Крады сжалось — девушка вдруг напомнила ей Досаду. Не внешне, нет, и повадки у них были совершенно разные, а только как заговорила Ярка присказками — один в один.

— Ты чего? — она прервалась под грустным взглядом.

— Подругу вспомнила, — призналась Крада. — Она ушла за Горынь мост. Тоже очень любила всякие интересности рассказывать.

— Так я ж тебе не просто интересности, а правдивости, — покачала Ярка головой. — Все, как на самом деле было. Так вот, слушай. Селитьба эта называется Крылатое.

— Кажется… — у Крады промелькнула мысль, она уже встречала это название. — Что-то я слышала.

— А тогда знаешь почему?

— Кажется, догадку имею, — улыбнулась Крада. — Там живут птицеловы.

— А вот и нет! — девушка даже зажмурилась от удовольствия, что Крада не догадалась. — Там живут люди-птицы!

— Это как? Как берендеи?

— Насколько мне известно, берендеи не оборачиваются, — покачала головой Ярка. — Они просто на медведей очень похожи. А люди-птицы это… Вот нужно ему, так человек, а потом — раз — о землю ударился и птицей в небо взметнулся. Летит себе, и ни за что не догадаешься: минуту назад человеком был. И не какой-нибудь там воробей или голубь. Все больше в крупных обращаются. Вот, как ты сказала, в сокола. Или в кречета. Или в орла. Я их плохо различаю, честно говоря. Но главное, что в больших.

— Точно! — вскричала Крада. — Когда я шла сюда, то прямо с неба упала птица, и тут же оказалось — человеческий старик. И кто-то… Кажется, Волег. Сказал, что старик этот из Крылатого. Но он разбился, поэтому спросить не пришлось. Мы его там и похоронили.

— О, — прищурилась Ярка. — А Волег у нас кто?

— Больной, которого я лечила, — отрубила Крада. — Мы шли вместе, а потом… В общем, у него появились дела.

Ярка разочарованно вздохнула, но тут же оживилась вновь:

— Раньше, говорят, люди-птицы жили так же, как и все селитьбы кругом. Ну, со своими особенностями, а у кого их нет? А потом, уже после войны со Славией, у них что-то случилось. Жуткое…

— Еще более жуткое, чем у вас?

Ярка пожала плечами:

— Наверное. В общем, сейчас Крылатое все обходят десятой стороной. Говорят, на селитьбу мор напал. Такой, какого никогда и нигде не бывало. Хотя, честно сказать, Приграничье сейчас больше по своим селитьбам сидит. У каждого свои беды, к чему чужие звать?

«В каждой избушке — свои погремушки», — так отец говорил. Крада прогнала от себя воспоминания о последнем вечере в Заставе.

Но тут обе девушки вздрогнули от стука в дверь, а потом рассмеялись. На пороге стояла Лукьяна с небольшой корзинкой, полной краснобоких яблок.

— Яловицы, — незлобно выругалась она на хохочущих девок. — Вот сущеглупые! Это вам передали, чтобы было, чем рты занять.

Она поставила блоки на стол, забрала пустую миску из-под каши.

— А кто передал-то? — Крада с Яркой переглянулись.

— А не велел говорить, — мстительно произнесла Лукерья и направилась к выходу.

— Такой высокий, изящный, с огромными глазами? — выдохнула Ярка и соскочила с лавки.

Щеки ее опять разгорелись.

— Тот, которого ты, проныра, сбитнем облила? — Лукерья укоризненно покачала головой. — Может, он, а, может, и кто другой. Не велено говорить.

— Да кто ж еще-то? — глаза Ярки горели шибче звезд.

— Да мало ли… — Лукерья таинственно хмыкнула и удалилась.

Только скрипнула за ней дверь, а Ярка вдруг тихо спросила:

— А кому из нас?

Закрытая дверь ничего ей, конечно, не ответила.

— Да он, он, — затараторила Ярка, а потом схватила яблоко и впилась белыми крепкими зубами в его крутой бок. — Или у тебя какой воздыхатель есть?

— Откуда? — удивилась Крада. — Я только вчера приехала, с Лукерьей, да с тобой успела познакомиться. И все.

Этот вечер они с Яркой сидели у окошка и грызли сладкие сочные яблоки. Сплевывали вниз семечки и наблюдали за редкими парочками, уединившимся на берегу, думая: их никто не видит. Влюбленные были забавными, а яблоки, кроме того, что вкусными, еще и таинственными.

Засиделись до утра, пока всю жизнь свою друг другу не поведали, не угомонились. Крада, словно ее прорвало от долгого молчания, тоже все-все новой подруге рассказала. Может, и в самом деле, по живому слову соскучилась, но, скорее, потому, что не оставляло ощущение: Ярку к ней привела блазень. В глазах новой подруги читала она любимую весту, тепло от нее шло как от Досады. Особенно, когда стемнело, и лица обеих стали незнакомыми, таинственными. И свое-то в сумраке в зеркале увидишь, не узнаешь, тьма всегда в себе превращения таит. Вот и рассказывала Крада не столько Ярке, которую и знала-то всего второй день, сколько Досаде. Той, что еще блазенью не стала. Жаловалась.

И про батюшку рассказала, как кол в сердце загоняла, и как из Капи выгнали, и как Волега в яме нашла, а потом выхаживала. И что покинул он ее прямо перед Городищем. Только про брошенную одежду и меч ничего не сказала.

— Бедная ты моя, — слеза в глазах Ярки блестели в полутьме, она потянулась к Краде, обняла, шумно вздохнула. — И что сейчас?

— Перезимую, а потом в Заставу вернусь, — уверенно ответила Крада. — Весенняя вода с собой унесет все беды, что там случились. Здесь воеводу Белотура найду, он меня куда-нибудь пристроит. Только, знаешь, мне не очень этого хочется. В ратаи точно не возьмет, раз уж даже Чет не решился. А горшки опять чистить на кухне… Мне в Капи это осточертело. Нужно какое-то дело придумать, раз уж кормить меня селитьба прекратила. Батюшка обо мне позаботился, да только все растрачу, если в праздности долго буду пребывать.

— А давай вдвоем придумаем? — воодушевилась Ярка. — Что мы вместе можем делать?

— Тебя замуж нужно срочно пристроить, — засмеялась Крада. — Уж больно ты на интерес быстрая.

— Мамка тоже самое говорила, — Ярка ничуть не обиделась. И даже протестовать не стала.

— А я для начала к воеводе Белотуру схожу. Отчет Чета не срочный, пару дней подождет, а все же доставить нужно.

Через три дня, как крови кончились, Крада пошла искать дом Белотура. Конечно, долго не пришлось, кто же не знает, где став в Городище?

В большом дворе царила упорядоченная суета. Бегали туда-сюда по поручениям деловитые отроки в серых льняных портах и рубахах, из-под ног отроков разлетались стайки встревоженных голубей, шумно дергая крыльями. В далеких пристройках ржали кони, с невидимого ристалища раздавался звон мечей. Сразу у ворот Краду облаяли две собаки — одна маленькая, рыжая, другая — огромный пегий кобель. Большого пса девушка опасалась, притормозила, раздумывая, как бы проскользнуть незамеченной мимо караула.

Светлый, словно выцветший на сильном солнце отрок с ресницами и бровями настолько белыми, что их совсем невидно было, остановился около девушки:

— Тут ратаи живут, чего забыла? Заблудилась или любимого ищешь?

Он хмыкнул, ловко перехватил в руках съезжающую стопку одежды — исподние доспехи для гридня. Подмигнул:

— Только у нас парни такие: если пропал, искать не стоит. Не нравишься ты ему, значит, хоть наизнанку вывернись. Лучше сразу отпустить, все равно толку не будет.

Крада засмеялась:

— Нужны мне ваши парни! У меня к воеводе Белотуру весточка.

Она показала хартию Чета.

— Заставская печать, — крикнул отрок караульным ратаям.

А Краде, сразу деловито насупившись, кивнул:

— Пошли, проведу.

Двор, по сравнению со ставом Чета, был просто огромным. С одной стороны выстроились длинные дома с низкими окнами — отрок объяснил, что в них живут городищенские ратаи. Крада подивилась: в Заставе ратаи предпочитали определиться в селитьбу на постой, а затем — срубить собственный дом. Редко кто оставался жить при ристалище, на этот случай в самом ставе Чета отводилось несколько горниц. А здесь — прямо отдельная селитьба в Городище, правда, без огородиков и надворных построек. Над строениями возвышался двухъярусный став, а вот он-то как раз и напоминал заставский, очень был похож.