— Сотник, — весело поднял руку Миклай. — Я сделал, что ты просил. Можно в другую пару?

— Нет! — рявкнул Чет. — Сто прыжков. Крада, иди сюда.

Девушка поднялась, отряхнулась, натянув на лицо безразличие, подошла к сотнику.

— Злость обрати в гибкость, — сказал Чет, не обращая внимания на ее независимо вздернутый нос. — Сколько раз тебе говорить, выучить приемы — мало. Твое тело — бесконечное движение, поймай его. Не ломай противника, он должен в руках таять как воск. Ты же прешь сразу, стараясь надавить.

— Ты уже говорил, — проворчала Крада.

— А толку-то…

Он и в самом деле давно учил ее. Крада даже могла, если напрягалась, видеть протянувшиеся через всё тело жгуты, ленты и стержни, которые Четы называл «мыщи». И мостошам — потоку крошечных движений по этим «мыщам» — он ее натаскивал. И Крада билась на равных, иногда получалось повалить даже самого опытного ратая, чем она неизменно гордилась.

— Мостоши — зеркало, в которое нужно смотреть, чтобы понять изнанку человека, — продолжал Чет. — Если сможешь, обретешь покой внутри движения…

Казалось, ратаи уже бились вполсилы, обратившись в слух. Никому, кроме Крады, совершенно бесперспективной для ратайского дела, сотник не объяснял так понятно и так красиво основы «рукопашки».

Хлесткой болью пронзило понимание: до сих пор они поддавались ей, развлекая весту. Терпели во имя будущей требы. Обдало жаром, стыдно-то как! Крада стояла посреди ристалища грязная, понурая, залитая краской. Теперь она понимала, почему Чет так противился ее появлению на тренищах. Сотник знал, что ратаи смеются над ней, играя с девушкой. Нет у нее никакого ратайского таланта, а были только упорство и страх оказаться никчемной и беспомощной.

«Старайся и получится», — говорил ее то ли настоящий, то ли приемный отец.

Кто его сейчас разберет?

Только он ошибался. Не для всех это правило писано. Как бы Крада ни старалась, выше головы прыгнуть не могла.

Она вернулась домой, с трудом переставляя ноги. Шалую злость не удалось выплеснуть на ристалище, раздражение просто улеглось болотной жижей на дне ее плоти и отравляло сейчас горечью и безнадегой.

Прошаркала, как старушка к ведру с водой. Чистой, колодезной оставалось еще немного. Крада скребнула по дну ковшом, поднесла к губам прохладный щербатый край и с удовольствием сделала несколько больших глотков. Когда утолила первую жажду, вдруг услышала сзади шипение домника.

Обернулась. И застыла на месте. Это был взгляд. Она почувствовала его за долю секунды до того, как повернулась. Из-за отдернутой занавески на нее смотрели болотно-зеленые глаза, еще тусклые, но внимательные. От этого внезапного изучающего взгляда Крада вдруг растерялась.

— Ты сильно стонал по ночам, — заговорила, чувствуя себя почему-то маленькой и беспомощной. — Тебе еще больно? Хочешь пить? Не бойся, я — Крада, это я тебя нашла. Ты в яму упал, помнишь?

Крада опять набрала в ковш студеной воды, подошла, присела на край кровати, не решаясь помочь ему приподняться. С ковша на постель падали редкие капли. Очнувшийся не говорил ни да, ни нет на ее предложение напоить, и Крада чувствовала себя по дурацки с этим ковшом. И вообще под его взглядом ощущала окружающий мир с передающимся по воздуху отвращением. Снаружи тихонько хрупнула ветка.

— Где я? — наконец выдохнул он.

— В Заставе, — Крада постаралась улыбнуться, несмотря на то, что ей было очень даже не по себе.

— Как тебя зовут? — выдавила она.

В избе опять нависло тягостное молчание, только ветер за окном мягко перебирал листья на деревьях. Крада вздрогнула, когда внезапно распахнулась рама, и в горницу ворвался приторно-сладкий запах медовиц, которые в преддверье осени в каждом дворе раскрыли свой аромат.

Она обрадованно подскочила, закрыть окно, чтобы уйти из-под этого жуткого нечеловеческого взгляда.

Пока возилась, с какой-то злобой думала: «К чему я оправдываюсь перед этим чужаком, словно виновата? Вот больше ни слова не скажу».

Тишина стояла так долго, что она подумала: вражина снова впал в забытье или уснул. Но когда повернулась, тут же опять встретила взгляд болотных глаз, которые затягивали в омут. Или в глубокий колодец.

Теперь она уже не могла притворяться, что не видит этого взгляда. Почему-то пересохли губы, когда прошептала:

— Ты — славиец?

Он опять не ответил.

— Я не выдам, если ты ничего плохого не сделал. Только… Ты не вражеский наведчик?

— Нет, — выдавил он из себя. — Не наведчик.

— А обращаться-то хоть к тебе как?

— Волег.

Откинулся на подушку, закрыл глаза. Крада, конечно, не ожидала, что этот Волег кинется ей на грудь со слезами благодарности, но это было уже слишком! Нужно сдать его в Капь, тогда будет знать!

— Эх ты! Я ж со всем добром… Трудно сказать, откуда родом?

Опущенные веки вздрогнули. Услышал.

— Я родился на границе, там, где свет мешается с тьмой, — произнес он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

И тут, впервые за долгое время, Крада с облегчением выдохнула. Это многое объясняет. Его нездешность — точно. Конечно, он говорил о границе между Чертольем и Славией. Крада слышала, что там, на стыке двух миров, чудеса дивные творятся.

Она отошла к окну, демонстративно повернулась спиной. Если чего нужно, пускай попросит сам.

— Где мой меч?

Вот вояка, еле говорит, а туда же…

— Под кроватью, — огрызнулась.

А и в самом деле, как под кровать тогда сунула, так больше и не вспоминала. И кровать эта была ее, Крады.

За спиной послышалось шебуршание, затем — словно тащили что-то тяжелое, наконец, раздался удивленный голос:

— И в самом деле — здесь!

Крада, не выдержав, обернулась. На нее уставилась скуластая и желтоглазая физиономия.

— Ты не забрала мой меч⁈ — он казался пораженным.

— А зачем мне твой меч? — оскорбилась Крада.

А потом вдруг с удовольствием вспомнила:

— Я твоим мечом тьму стригонов порубила.

Он никак не отреагировал, поэтому Крада решила усилить впечатление:

— На мелкие кусочки. В капусту. Кровищи было! И слизь по всей горнице. Честно говоря, у меня раньше с мечом не получалось, а тут прямо сам в руку подпрыгнул.

— Кто такие стригоны? — на его лице застыло недоумение.

— Да как же не знаешь? Младенцы убиенные. Их у нас после войны со Славией видимо-невидимо. Только… Они в жилища не лезут обычно. Пугливые. А чтобы прямо посреди селитьбы…

Волег смотрел на нее все с тем же ошарашенным видом.

— Они явно на тебя собрались.

— Зачем? — в хмуром отупении спросил он, потирая виски дрожащей от слабости ладонью.

Наверное, Крада его заговорила. Парень только очнулся, а она сразу целую лохань всякостей вывалила.

Но ведь стригоны и в самом деле — явно на него собрались.

— Ясно, что сожрать. Нелюди, которая берега попутает, от человека редко что иное требуется. Но чем ты так вкусен…

— Ведать не ведаю, — растерянно протянул Волег.

— А твой этот…

Знак! Кто же с ним такое сотворил — в живого человека зашил оберег?

Крада придвинула табурет к шкафу, залезла на него и еще встала на цыпочки, нашарила ладонью завернутый в тряпочку знак с глазом.

Сдула пыль, возвращаясь к кровати, и показала чужаку:

— Это кто тебя так?

Он вдруг побледнел, попытался резко вскочить, но охнул и упал обратно на подушку. Кривясь от боли, метнул руку к груди, только сейчас заметив тугую повязку.

— Что ты сделала? — рык, вырвавшийся из горла получился слабым, но все равно Краду пробрало мурашками с головы до ног.

Столько ненависти и ужаса оказалось в этом голосе, куда прежняя брезгливая отстраненность делась!

— Это… Оно само, — пробормотала Крада, чувствуя совершенно непонятную вину. — Не заживало, ничего не брало, и ты все никак не мог очнуться. Помогла только мертвая вода из Нетечи. Она, между прочим, такая редкая! Попробуй, достань!

Крада внезапно разозлилась. Она же сделала все, что могла, и даже больше для этого совершенно незнакомого ей парня.