Но все удовольствие тает, стоит ему ударить меня ладонью по заднице, задевая один из шрамов.

Я кричу от боли, падая на пол.

— Что за… Олеся?

— Просто уйди, — пытаюсь поправить платье, но Влад просто задирает платье, накрывая мою голову.

— Это что еще за нахуй? Олеся? Откуда?

— Просто выйди! — кричу я, толкаюсь, реву.

— Кто тебя избил? Когда?

— Какая тебе разница?! — кричу как умалишенная, отползая от него все дальше. Он дергает мою ногу, поворачивает спиной и щелкает замком на шее. — Не надо расстегивать! Я потом не застегну!

— Дура, блять, у тебя раздражение от кружев, инфекцию подцепить хочешь?

— Боишься, что тебе выкуп не дадут, если умру? — пытаюсь оттолкнуть его руки, но такая слабость по телу скользит и щиплет то место, где он освобождает кожу от платья, с каждой пуговицей пополняя мой словарный запас. — Не думал создать словарь матов?

— Сейчас как раз время пошутить. — Поворачивает он меня, в глаза смотрит. — Кто?! Отец?

— Да, — сдаюсь.

— Какого хрена? Как он планировал это объяснить Кулагину?

— Воспитательный процесс, — с натяжкой смеюсь, хотя реветь охота.

— За что?!

— За дело…

— Да хватит мямлить! Отвечай, блять!

— Потому что уйти хотела! — не выдерживаю давления. — Вещи собрала.

— Почему уйти хотела, — вытягивает ответы тугими нитями. — Олеся!

— Потому что устала быть послушной куклой! Потому что человеком быть хочу, представляешь?! Но разве это кому-то интересно?

Он молча смотрит мне в глаза. Без слов. Без эмоций. Лишь дергает рукава, вынуждая остаться в одном нижнем белье и чулках. Платье откладывает в сторону, оставляя на раковине. Белое облако, которое могло помочь стать свободной. Что же теперь будет?

— Что? Опять трахать меня будешь?

— Иди спи.

Киваю, иду в сторону гостиной.

— Здесь спи, в кровати.

— В твоей?

— В моей.

Влад

— Здорово, — жму руку Саше Шведу, как только он выходит из лифта. Мы с ним познакомились, еще когда я сопливым солдатом был, а он уже лейтенантом. Военный врач. Он спас мне жизнь. Потом я ответил ему тем же. Встретившись в городе, мы разговорились, стали общаться. Он сумел открыть свою клинику, стать весьма известным врачом. Общение с криминальным элементом вроде меня ему не на пользу, но он продолжает помогать, когда моим пацанам это нужно, а я держу ему крышу от тех, кто хочет подмять его клинику. — Спасибо, что быстро. Сам как?

— Был отлично, пока ты не сорвал меня со сладкой аспирантки. Так что будешь должен, — скидывает он куртку и проходит в квартиру. — Рассказывай.

— Сам посмотришь, — провожаю его в комнату, где на боку лежит Олеся. По коже мороз проходит от бледного лица, на котором буквально лежит печать тревоги и страданий.

Она хотела сбежать от такой жизни. Одно это вызывает уважение. Чертово желание защитить. Присвоить. Выбить из ее отца все дерьмо.

— Ого, это не та невеста, которую похитили со свадьбы? Олеся Ульянова?

— Она.

— И чего ты хочешь этим добиться? Завод деда забрать?

— Ты, вроде, врач, а не дознаватель.

— Точно. Что с ней? Температура?

— Не мерил. У нее спина исполосована, — стараясь особо не касаться нежной кожи, поворачиваю девчонку на живот. Вид ужасный. Кое-какие полосы с разорванной кожей.

— Ты ее избил?

— Я, блять, ни одну женщину не ударил.

— Это от ремня? Эти следы от пряжки.

— Как она весь день проходила, для меня загадка.

— Сильная девочка. Смотри на эти шрамы, застарелые. Он давно ее поколачивает. Не зря она у него такая послушная. Сейчас скажу, как примочки делать. Надо антибиотик дать. Когда ты ее возвращаешь?

— Завтра днем, — стискиваю челюсти. Может, подождать, полечить девку? Нет. Нельзя. Просрать такой шанс ради жалости? Не для этого я столько лет ебашил, как волк.

— Ну, потом скажешь ее жениху, или пусть сама скажет.

Саша выдает необходимые препараты, ставит уже неспящей Олесе укол в ее сладкую попку. Потом объясняет про примочки.

— Олеся, он вас кормил?

— Да, — выдыхает Олеся, скрывает одеялом обнаженные участки тела, оставляя открытой поврежденную часть спины. — Спасибо.

— Чего сразу не сказала про спину? — злюсь на ее вымученную улыбку Саше. Мне бы хоть раз улыбнулась. — Решила побыть мученицей?

Она тут же перестает улыбаться, отворачивается.

Саша качает головой, собирает свои манатки.

— Ну, и чего ты на нее взъелся?

— Она могла сказать.

— Ну, если я правильно понимаю, ты ее похитил и держишь тут против воли, скорее всего, принуждаешь к сексу. Так что ты удивляешься, если она с тобой не делится своими бедами?

— Бедами? Выходит замуж за одного из богатейших людей в городе.

— А чего ты сам ее в жены не попросил?

— Опоздал. Когда я узнал, что у Олега есть дочь, и он, по сути, устроил аукцион, было уже поздно.

— Просрал свое счастье.

— Хуйню не неси. Мямля с прошлым шлюхи. Какой уж тут счастье?

— С чего ты решил, что она шлюха, — натягивает Саша куртку. — Опять свои комплексы на людей переносишь?

— Я ее вчера трахал, типа, девственности лишал, а сегодня она уже зашитая.

— Целку вернула?

— Да.

— А тот факт, что она избитая в ту же ночь, когда и зашитая, тебя ни на какую мысль не наталкивает?

— На какую? Харе загадками говорить.

— Спроси у нее. Думаю, девчонка расскажет. Но я тебя уверяю, из того, что я видел, она от мужиков, как от огня, всегда шарахалась. Вряд ли трахалась с кем-то еще. Плюс, Ульянов довольно дорого ее продал, не стал бы рисковать ее целостностью. Ладно, погнал я. На связи, братишка.

— Спасибо. На связи.

Саня уходит, а я иду к бару, наливаю себе виски и перевариваю сказанное другом. Вспоминаю все реакции, которые видел, реакции, которые чувствовал, мольбу в глазах.

Неужели я был настолько слепым? А все почему? Зацепила? Захотелось поверить, что чистая. Что моя? Что не пойдет продаваться Давиду после раза со мной? Женщины ищут вариант получше. Да и обижена она была моим враньем, издевательством.

Выпиваю порцию виски. Наливаю в стакан колу. Несу Олесе, что продолжает лежать неподвижно.

— Не спишь?

— Нет.

— Таблетки выпей.

Она поднимается, открывая нежную грудь, но тут же прикрывает ее одеялом. Я ебаное животное, но у меня даже сейчас на нее стоит.

— Где таблетка?

— Рот открой и язык достань. Я должен убедиться, что ты все приняла и проглотила.

— Зачем, я же хочу поправиться.

— Откуда я знаю, вдруг ты решила тут коньки отбросить. Открывай давай.

Она послушно открывает рот и достает розовый язычок, который отлично смотрелся на моем члене. Складываю таблетку ей на язык.

Она его тут же прячет и берет стакан с колой. Пьет и удивленно на меня смотрит.

— Как вкусно! — улыбается она, отдавая стакан, пока меня ведет. Штормит. Хочется прикоснуться к ней. Неважно как, главное, дотронуться.

— Рот открой, проверю, проглотила ли таблетку.

— Да я проглотила, — уверяет она, но я все равно обхватываю лицо пальцами, стараясь не давить, сую палец прямо в рот под возмущенный стон, трогаю мягкий язык, небо. Живот крутит от желания заменить палец языком. Поцеловать ее в пухлый рот.

— Ладно, верю. Ложись на живот, примочки сделаю.

— Давай, может, я сама, — прячет взгляд, злит.

— Я не буду тебя бить! — рвется из меня. — Смотри на меня прямо. Поняла?

— А зачем орешь?

— Бесишь, потому что. Ложись.

Она делает, как говорю, а я спускаю одеяло до самой задницы, сажусь делать примочки, ощущая, как на каждое прикосновение ватки она дергается всем телом.

— Что вчера произошло?

— Когда?

— С утра, блять! После того, как я ушел.

— Ну… Мы поехали в больницу…

— А между этими событиями?

— Зачем тебе это? Ничего же не изменится. Завтра ты отдашь меня Кулагину.