Десять секунд на прицеливание.

Немного облаков, верно, зацепилось за кончики крыльев, и «кошки» тянут за собой по паре жирных белых полос, точно у них задача не утопить немца, а разрезать небо, как пирог. Вышли верно: внизу горит и стреляет «Гнейзенау». Никаких команд, «кошки» идут вместе, но охотятся сами по себе. Немного поправить угол падения.

Сброс — и сразу выход.

Между бронеспинкой и переборкой, которая отделяет топливный бак от кабины, рвет глотку кот. Георгий не в состоянии думать, из головы выжаты мысли — но если бы не истошный вопль хвостатого члена экипажа, он мог и задержаться с противозенитным маневром. Машина снова — перышко, шевельнул элеронами — начинает крутить бочку, но сзади дергает, точно уходящий самолет кто-то догнал и лупит кувалдой по бронеспинке — сквозь хвост!

Кот продолжает орать.

Тело выводит машину из пике само, на упрямстве мышц. Когда перегрузка спадает и можно расслабить шею — комэск пикировщиков оглядывается. Как там товарищи?

Обзор вбок из кабины «кошки» отвратительный, проще сказать, что его нет, зато точно назад даже оперение не мешает, кили расставлены широко. Видно достаточно, чтобы понять: противозенитный маневр больше не нужен.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

08.06.

Адмирал понял, чего ему не хватало.

Он слишком привык, что он, вместе с линейным крейсером, — цель, пусть и учебная. Что это нам ним рвут воздух в завывающие клочья пикировщики, что именно ему заглядывают в глаза штурмовики. Что они — большие, грозные, громкие! А тут — мельтешение точек, далекое гудение, словно потревожили пчелиный рой. Когда падают бомбы, из-за поднятой близкими промахами воды можно было рассмотреть лишь надстройку «Гнейзенау» с характерной черточкой большого дальномера. Огня нет, только дым и пар.

Из рукотворного шторма немецкий линкор вышел раньше, чем осели всплески. Показалось, или его мачты стали ниже? Нет, крен растет, видно палубу и совершенно не видно повреждений — только дым и клубы пара. Вот линкор черпанул воду широким крылом мостика, замер.

Многие корабли так и уходят в воду, с сильным креном, но не показав днища. Еще одно облако пара и дыма, верно, вода добралась до очередного котельного отделения. Когда немца снова стало видно, он катится вниз. Встряхивается от внутренних взрывов и, точно собака после купания, стряхивает с себя все, что на нем есть, — куски обшивки и палубного настила, койки, спасательные плотики, стеклянное крошево приборов, пулеметные ленты, стреляные гильзы зенитных автоматов — и людей. Экипаж — мозг и нервы, самая суть боевого корабля вдруг превратился в скопище мелких существ, которых линкору зазорно тащить с собой на дно.

Вот сломалась о воду единственная труба, по нависающей над водой палубе мечутся клубы дыма, и подробностей агонии «Гнейзенау» рассмотреть не удается, пока палуба не уходит под воду целиком — зато наверх поднимаются винты. Они еще живые, но рубят не волну, а воздух, и корабль замирает днищем вверх, точно огромный кит подвсплыл подышать. На днище шеренгой теснятся человеческие фигурки… иные скатываются в воду. Днище только кажется убежищем, островом, но оно — все тот же гибнущий корабль.

— Вот и все, — сказал командующий. — Эсминцам — приступить к спасательным работам.

Станут ли недавние враги пленными, будут ли их судить как пиратов или отпустят в пока не воюющую с Грецией Германию, не важно. Сейчас нужно спасать невезучих собратьев по морскому братству.

Начальник политотдела эскадры кивает одному из своих — тот стрекочет кинокамерой. Нельзя упустить ценнейшие пропагандистские материалы! Смонтировать и подать можно как угодно, от «враг коварен, но в поражении жалок» до «к побежденным мы великодушны». Главное, чтобы был фактический материал для работы. Врут пусть геббельсовские наймиты, советский политработник должен оперировать чистейшей правдой. То, что истину трудней завернуть в красивый фантик, чем ложь — исключительно вопрос умения… Сейчас, после победы, важно, чтобы в личном составе не возникло самоуспокоения, или даже шапкозакидательства. Стоит, пожалуй, приписать этот грех немцам — у них, верно, было немало побед над безоружными конвоями, вот и ослабили бдительность, попались на зубок не то чтобы сильнейшему, но более сбалансированному англо-греческому соединению. Советским людям, конечно, нельзя совершать тех же ошибок, что допустила кровавая гитлеровская военщина!

Политработник намечает для себя возможную линию, адмирал и вовсе отвернулся от телескопа, зрелище умирающего корабля его никогда не радует. Особенно — красивого… Потопить иной линкор — преступление перед человечеством, точно такое же, как облить кислотой шедевр живописи, разбить молотом скульптуру, снести великолепное здание, убить прекрасного, пусть и хищного, зверя. Единственное извинение — создать лучшее произведение, бессмертное, пока живет человеческая память.

Музыку, книгу, кинофильм уничтожить куда трудней. Так же трудно, как память о великом сражении. Жаль, творец победы никогда не сможет судить сам — шедевр у него получился или поделка, о которой забудут через полвека. Масштаб имеет значение, но не решающее. Иной раз стычку двух крохотных суденышек помнят столетиями и чеканят к юбилею памятные медали, иной раз битвы огромных флотов уходят в минувшее, как в воду, и никто не помнит, кто победил, как — и зачем…

А немцев — пусть их спасают, и черт с ней, с опасностью от подводных лодок. Это — правильный финал сражения. Между тем, нельзя повторять уже совершенных ошибок. Адмирал шагнул к карте с прокладкой.

— Где у нас конвой?

Оба немецких линкора потоплены, но ведь есть еще и крейсера.

Пальцы командующего привычно ложатся поверх карандашных линий. Стоит разворачиваться и мчаться на обычную позицию охранения, или сперва принять пленных с борта эсминцев и бежать на место уже с эскортом?

Грохот долетел до ушей адмирала раньше, чем доклады и выкрики. Он обернулся — но последнее мгновение «Гнейзенау» упустил.

Все, что успел увидеть сам, а не на черно-белых кадрах хроники: кверху растет черно-багровый столб, облака разорваны, на их ошметках, на странно зеркальной воде гаснут отсветы взрыва, тени эсминцев, обычно стремительные, замерли на искрящемся море… Немецкий линкор не расстрелял боезапас разрушенной башни, и, похоже, взорвалось все, что осталось.

Столб дыма лезет вверх, точно гонится за убийцами-пикировщиками, не доходя до высоты облаков, прянул в стороны, расплывается вширь. Похож на рваный зонтик.

На мостике молчат и смотрят, и им — им, очевидцам, — центральный пост докладывает о том, что линейный корабль «Гнейзенау», оказывается, взорвался и окончательно затонул. Для тех, кто наверху, — взрыв чуть-чуть не поджег небо.

Для тех, кто внизу — с экрана радиоуловителя исчезла отметка.

Адмирал медленно стянул с головы фуражку. Задавил острое, почти физиологическое желание перекреститься — с гражданской не бывало, а поди ж ты…

— Легкой смерти, господа.

Легкой вам смерти — чтобы никто не задыхался в чудом уцелевших отсеках уже затонувшего корабля, чтобы не горел заживо в мазутном пятне на месте гибели линкора, не умирал на койке в санчасти чужого корабля от переохлаждения.

На мостике «Фрунзе» — все с обнаженными головами, даже политработник. «Легкой смерти» — то немногое, что действительно можно искренне пожелать врагу, который собрался напасть на твою Родину, который не отвернет с курса и не сдастся.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.07.

Старший лейтенант Иваненко переключил подачу топлива на обедненную смесь, оглянулся. Ведомый сзади-сбоку, за хвост ведущего держится крепко, точно деталь его самолета. Мотор поврежден, попыхивает пламенем из разбитого цилиндра, крылья в дырах — в иные можно просунуть кулак.