— Отставить атаку! Всем — отставить атаку!

Сразу — ручку на себя, чтобы не впаяться в волны. Перегрузка — такая, что, как ни напрягай шею, в глазах темнеет. Спину вдавливает в кресло, руки немеют, Валльян их после выхода из пике чувствует не сразу. Минуту-другую они — словно протезы, и страшно приказать одной разжаться: а вдруг не послушается? Или — послушаются обе?

Меняется голос моторов, автоматика сама выставляет нужные обороты, открывает жалюзи для ночного воздуха. Как только в мир возвращается звук мотора, а темнота откатывается от глаз, из горла вырывается хриплое:

— Всем — откликнуться.

И лишь на одиннадцатом отклике вновь начинает биться сердце. Из пике вышли все… Тогда взгляд замечает, что стекло спидометра перечеркнуто трещиной, стрелка замерла на невероятной цифре в четыреста девяносто узлов. Может, было и больше, но прибор сдох раньше.

Пальцы ожили, теперь не страшно оторвать одну руку от ручки. Щелчок — частота переключена. К ушам снова прорывается:

— «Город» — «Третьему»…

Валльян прижимает ларингофон к горлу. По старой привычке — и для верности.

— «Третий» — «Городу». Есть отставить атаку. Что случилось?

Вздох облегчения наушники передали четко, да и голос поменялся. Позывной прежний, авианосца, но говорит, похоже, сам командир.

— Георгий, ты чуть американца не потопил! Сухогруз, «Стил Аркитект», семь тысяч тонн… Со страху развил шестнадцать узлов, орет на весь мир, что его топят «Кондоры»!

Вот тут кап-три стало холодно, несмотря на теплый воздух из трубок системы обогрева.

— «Город», мы вышли из зоны учений⁈

Если так — эскадрильей ему больше не командовать, и поделом. С его опытом ночных полетов уклониться на сотню километров в сторону?

— Вы на месте. Заблудился американец. Или не заблудился…

Цензурные слова у Валльяна нашлись не сразу. Предупреждали же! И американская береговая охрана — гарантировала!

Хорошо, тангенту не прижал — к чему материться на половину атлантического побережья? По радио ушло спокойное:

— Разрешите продолжать выполнение учебно-боевой задачи?

— Не разрешаю, — откликнулся авианосец голосом Михаила Косыгина. — Идите домой, на сегодня полеты окончены. Бомбы сбросить в точке…

Не цеплять же ими аэрофинишеры?

Садиться оказалось легче, чем взлетать — низкое солнце поглядывает в спину похмельным глазом, тень от «острова» смирно лежит вдоль борта, ветра нет. Корабль развернулся носом к берегу, подставил корму, от которой бежит взбитая винтами пена… Обзор вперед-вниз из кабины отличный. Управляющий посадкой стоит столбом, только руки раскинуты в стороны: знак «идете правильно». Комэск взлетал первым — сел последним. Снизу метнулось тяжелое тело — кот. Ночью казался серым, утром, в багрянце восхода, рыжий.

Вверху он всегда молчит, на палубе немедленно заявил:

— Яааау!

Верно, пике вышло то еще, да и кормить животину надо.

19 марта 1941

Бывший «Беарн», командирский салон.

Широко жил французский комсостав на авианосце, широко. При лихорадочной модернизации пришлось сузить. Радисты, зенитчики, обслуга катапульт… Экипаж прирос на полторы сотни душ, каждой из которых положены восемь часов сна в сутки.

Вот и произошло освобождение площадей, чуть ли не более злое, чем в Москве двадцатых, разве под раздачу попали не «бывшие» люди, а механизмы.

Подъемная ходовая рубка? Ею кто-нибудь когда-то пользовался? Один раз, на сдаточных испытаниях?

Носовая и кормовая казематные батареи? На авианосце? Для чего?

Сверкание сварочных аппаратов. В носу встают новые переборки: площадь высвобождена, но не для людей. За счет сноса ненужных механизмов удлинят ангар, в нем будут жить самолеты.

На нижнем этаже ангара тоже переделки. Французы там самолеты держали в ящиках, рядом стояли станки. Теперь рядом с авианосцем стоит бывший банановоз, ныне плавучий авиаремонтный завод «Пирейас». Оборудование с «Беарна» для Греции — манна небесная, самолетов у нее стало много, а чинить их было нечем. Теперь есть!

Только это совсем необязательно делать прямо на борту авианосца.

Расселив самолеты, занялись людьми.

Летчиков поджали лишь чуть: французы жили по двое в каюте, советским добровольцам и по трое хорошо. Косыгин мерял шагами кубрик на галерейной палубе, мечтал срезать: тогда в носовую часть ангара можно было бы ставить самолеты, у которых крылья сложены «домиком». Увы, куда переселить палубную команду и авиамехаников, придумать так и не удалось. И так живут, как при Сюффрене и Вильневе: рундук, подвесная койка… Восемнадцатый век, и только! При этом у командира — двухкомнатные жилые апартаменты, плюс кабинет, плюс салон, и — французы же! — персональный камбуз, отдельный даже от офицерского.

Все ясно, не было у мсье ни броненосца «Потемкин», ни февраля семнадцатого…

В одну из бывших командирских комнат вселился старший помощник, его каюта ушла летчикам. Камбузы, благо рядом, объединили. Принимать пищу из общего котла вне зависимости от должности — традиция старше советского флота. Кабинет и салон остались за Косыгиным: нужны. В кабинете он работает, в салоне — проводит совещания, как сейчас. Только возгораемую мебель выкинули, поставили железную.

Сейчас — разбор учения. Что вышло, что нет, кто виноват, кто все спас…

Спас — это про кап-три Валльяна. Он тоже виноват, ухитрился перепутать древнюю угольную лохань водоизмещением в полторы тысячи тонн и теплоход на семь тысяч. Позор, но ему не приходится стоять навытяжку и отвечать на вопросы белого от злости командира.

Косыгин зол — чудо, что из ноздрей дым не валит. Сам при параде, уши прижаты фуражкой, на кителе сверкает орден за Салоники. Это для греков, чтоб видели и осознали, что мозги им полощут не просто сверху вниз, но по праву более умелого.

Самые виноватые на борту — радиоразведка. Уловителями не поймали ничего, хотя «Редут-три» должен был засветить и настоящую цель, и американца. Его заполошный писк в эфире:

— Топят! Топят! — поймали на флагмане.

Поймали, отстучали пеленг американской береговой охране, получили координаты… Все это время на авианосце не знали ничего, и эскадрилья пикировщиков спокойно выходила на неправильную цель.

Ясно, что на «Фрунзе» службу связи ставил лично Ренгартен, потратил на это полгода, на авианосец же легенда флотской инструментальной разведки заглядывает по возможности, урывками от прочих дел.

Все равно — стыдобище.

На этом фоне улиточья скорость запуска с катапульт, и машинное, в котором после получаса паспортного хода начались проблемы — дело житейское. Внутреннее.

Атака американского корабля — внешнее. Провокация. На флоте такими определениями ради красного словца не разбрасываются, если командир говорит — значит, особый отдел роет, и, скорее всего, невоюющие союзники — тоже.

Именно поэтому в начале разговора Косыгин был бел, как столбик пепла на забытой между пальцев сигарете. Именно поэтому о просчетах крылатого народа не было сказано ни слова. Наоборот — благодарил перед лицом всех командиров боевых частей, обещал доложить командующему эскадрой об умелых и своевременных действиях капитана третьего ранга Георгия Кирилловича Валльяна. Комэску пикировщиков в эго тоне почудился намек на представление к награде.

Почему нет? Такой выход из пике стоит иного прорыва сквозь зенитный огонь…

Когда совещание закончилось, командир окликнул пилотов.

— Товарищи авиаторы, вас попрошу задержаться.

Все-таки морское училище накладывает неизгладимую печать на лексикон. Косыгин, хоть и успел до революции походить в реальное училище, кровь от крови рабочего класса. Однако после училища и у него проскакивают слова, которые вне морских кругов не звучали лет двадцать — а теперь выползают на свет вместе с выпускниками сергеевских училищ. Косыгин правила поведения в обществе, сведённые в знаменитую на флоте «синюю книгу, вызубрил, впросак не попадёт, но сойти за офицера и джентльмена может только благодаря жене. Те, кто заканчивал сергеевское — по "синей книге» живут.