С «Фрунзе» их при всем желании не перепутать, даже если не считать трубы и не сравнивать орудийные башни — советско-греческий линейный крейсер сверху похож на бутылку шапманского: тонкое горлышко носа, толстая корма. У немцев контур стремительный, хищный. Щучий. Комэск отмечает, что вышел далековато — поджимает ручку, переходит в более пологое пике — потом скажут, что комэск специально показывал немцу белые восьмиконечные звезды на крыльях. Сердце бьется медленно, тягуче, словно качает не кровь, а стылый мазут. В голове, стороной от расчета атаки, мелькает радость: зенитки молчат. Недоумение: молчат, а должны бить по штурмовикам! Неправильно!

Зато дистанция для атаки — правильная, высота — тоже. Ручку снова от себя, нос самолета опускается на нужный угол. Немец внизу быстро растет, видно, как медленно, слишком медленно, поднимаются стволы универсальных орудий, как начинают плясать серые султанчики над зенитными автоматами — даже «бездымный» порох оставляет след, если горит непрерывно.

По небу разлетаются во все стороны шары трассеров — с головного корабля белые, зеленые с его мателота. Вспухают облачка разрывных снарядов.

Красиво! Так красиво, что Георгий не в состоянии бояться. Спокойно берет поправку: головной линкор медленно покатился вбок в маневре уклонения, но куда ему? «Гнейзенау» уворачивается на тридцати узлах, «кошка» падает вниз почти на пятистах. Свободного полета бомбы секунды две, за это время корабль на самом полном проходит метров десять, вбок рыскает меньше. Достаточно прицелиться под трубу, и никуда он не денется, зато маневр сбивает пристрелку зениткам… Сброс!

Самолет слегка встряхивает. Бомба вышла.

Ручку на себя!

В кресло вдавливает безжалостная лапища силы тяжести. В глазах привычно темнеет. Мысли наливаются свинцом, но до конца не уходят. Перед носом через кольцо прицела прет шаровый безмордый силуэт, один двигатель жирно чадит, на фюзеляже перед килем цифра три. Валльян чуть отпускает ручку, и подбитый товарищ проходит выше.

Сознание медлительно, но воздух в легких еще есть. И даже выходит отдать приказ — вместо отчаянного вопля.

— «Кот-три», вырубай левый!

Не слышит? Прет вверх, меняет остаток набранной в пикировании скорости на высоту, из мотора медленно, нехотя, высовывается язык пламени…

— «Кот-три», перекрой бензин левому!

Огонь срывает с мотогондолы «тройки», даже дым перестает валить так густо. Валльян скорее чувствует, чем понимает, как летчик, едва в сознании от перегрузки, находит силы поднять налитую тяжестью руку и щелкнуть нужным переключателем.

Как только комэск смог расслабить шею — стал крутить головой. Как там все? Его «котята» после пикирования все дурные, точно им выкатили бочку валерьянки. Каждому! Половина только пришла в сознание. Пожалуй, главный недостаток груммановских безносок — искушение скоростью. Идешь вниз — каждая миля в час это и безопасность, и точность удара. Вытягиваешь вверх — тяжесть на ручке, потеря сознания, срыв в новое падение…

Вот самолет с двумя единицами на фюзеляже перестал карабкаться вверх, тянет ровно, с легким снижением. Илатовский! У воздушного хулигана была лучшая позиция, заходил на головного немца с носа — зато теперь его полууправляемая машина идет над палубами немецких линкоров, лишь чуть не задевая мачты. Все трассы, все снаряды — ему.

— Петр, выводи!

Орет не только комэск, все, кто очнулся и успел увидеть, как машина товарища медленно проходит между линкорами, от нее летят куски, валит дым — и самолет, вместо того, чтобы набирать высоту, опускает выдвинутую вперед фюзеляжа плоскость. Над ней, сквозь чад дымящих моторов, пробиваются яркие вспышки. По палубе концевого линкора бегут золотые брызги, огневые фонтанчики выбивают чечетку по надстройкам.

Ленты «браунингов» длинные… Вот фонтанчики соскользнули в воду, вот пылающая «кошка» миновала корму последнего линкора. Пулеметы все еще стреляют, когда самолет тяжело рушится в воду.

Под облаками десять пикировщиков ведут охромевшего товарища домой. Окружили, прикрывают, точно здесь, над Атлантикой, тянущую на одном моторе «кошку» могут перехватить чужие истребители. Их не обстреливают, у немецких зенитчиков новые цели. К «Гнейзенау» и «Шарнхорсту» с двух сторон подходят штурмовики. Только сейчас, после атаки пикировщиков, хотя должны были до. Но — запоздали… Согласованного удара не вышло, и потом, на разборе полетов, а он будет точно, Валльян проследит, наверное, сыщется объяснение — почему. Может, у Нелаева отказал приемник и комэск штурмовиков не услышал приказа подождать? Может, воспаленные глаза оператора радиоуловителя ошиблись, может, провалил дело умный и решительный, но недостаточно жесткий Колокольцев…

Неважно. Сейчас надо спасать штурмовики. Они идут навстречу десяткам стволов зенитной артиллерии, думают, что прикрывают атаку… Готовятся после залпа эрэсов сойтись вплотную, поливать врага из пулеметов — и так же получать в упор, гореть, валиться в воду. Остается вызывать «Город». Требовать: отмените атаку!

Спасите людей, их некем заменить. Спасите самолеты, их только два запасных, и те разобраны, в ящиках. Спасите, они точно понадобятся. Двое погибших летчиков и две машины — такова плата за твердую надежду на второй удар. На него хватит времени — потому, что у головного немца вместо носовой башни странное украшение из гнутого металла, он резко сбавил ход, а второй линкор не желает бросать флагман, держится рядом, прикрывает.

— Я «Кот-раз»…

Не успел. В наушниках — голос Колокольцева:

— «Дельфин-раз», атака только эрэсами. Только эрэсами, как слышите?

Валльян оглядывается — бочонки-штурмовики на рубеже пуска реактивных снарядов, перед ними беснуется, рвется, кипит огонь. Толку? Скорость и высота не дают услышать адские завывания, зато сверху видно, как из-под крыльев «брюстеров» рвутся огненно-дымные стрелы. Над морем встает вторая за день заря, океан расчерчен полосами.

Штурмовики начинают разворот — домой, к кораблю. Значит, услышали…

«Город» принял сносное решение. Внизу — пылающее марево, словно горят и вода, и небо, и немецкие корабли.

Выглядит страшно, но для немца почти безопасно. Слабым боеголовкам реактивных снарядов не пробить броню.

Первый раунд окончен, гонг. Пора в свой угол.

30 марта 1940

Транспорт-сухогруз «Посейдония».

06.36.

Хорошо же начинается денек Агамемнона Костаса, капитана и владельца «Посейдонии»: опять грязные фонтаны с обоих бортов, опять пороховая вонь. Расчет единственной трехдюймовки наводит пушку в клубы завесы, словно всерьез собирается воевать с немецкими линкорами. Впрочем, эти действительно могут, особенно их командир. Мальчишка, который так и не доучился в морской академии. Пришел на «обычный частный пароход» — задрал было нос… Пока капитан Костас не объяснил ему с высоты недавно разменянного пятого десятка, что «Посейдония» — не «какой-то там трамп», а лучшее коммерческое судно своего класса в Эгейском и Черном морях, почти новое. Боевое, между прочим. Кто ходил в Одессу, возил русских добровольцев, танки и самолеты — те знают, как воют итальянские бомбы, как выглядит трехмоторная морда самолета-торпедоносца, не боятся катеров и подводных лодок.

Не боятся потому, что в экипаже люди — золото!

«Посейдония» и безоружная нанесла врагу не один удар. Нет, топить подводные лодки ударом форштевня пока не доводилось, как и отгонять торпедные катера струями брандспойтов, но свои четыре тысячи тонн дедвейта судно честно привозило в Салоники — и не раз, и не два.

А теперь на нее поставили пушку.

Тоже совсем непростую.

— Не люблю совсем новое, — вещал Костас, показывая орудие. — Я лично проследил, чтобы нам не подсунули ни старье, ни непроверенную штуковину прямо с конструкторской доски. Гордись, мичман: эту штуку специально для тебя сняли с американского линкора. Трехдюймовое пятидесятикалиберное орудие.