Иначе радиоразведка «Фрунзе» поймала бы чужой сигнал давно. Наверняка удалось бы определить пеленг. Вот расстояние — другое дело, для этого нужна триангуляция. Вторая точка есть: «Атина». А вот переговариваться с авианосцем нельзя, радиомолчание.

Адмирал прав, если крупный корабль выключает радиоуловители — это, скорее всего, немцы. Англичанам, как и «Фрунзе», куда опасней не поймать отметку от подводной лодки вблизи, чем дать понять чужому рейдеру, что на расстоянии до трехсот миль обретается нечто крупное: может, крейсер, а может, и линкор.

Командующий медленно кивает.

— Если немец откроет глаза?

— Услышу.

— Хорошо.

Адмирал отвернулся от карты, закрыл глаза. Внизу для чего-то ворчит боевой информационный центр, который и должен бы считать варианты, но сейчас бой решается, как во все предшествующие времена, чувством и соображением одного человека. Одного, который опирается на всех остальных.

— А если так? — бормочет командующий. — А так? А если…

Перед ним пробегают варианты, которые когда-то не смог предусмотреть и вычислить штаб.

Развернулся к ждущим приказа командирам.

— Есть вариант, — сказал негромко. — Работаем. Курс двести шестьдесят три. Самый полный. Полное радиомолчание, только радиоуловитель. На сообщения с конвоя и «Афин» не отвечать. Косыгин справится.

В конце концов, адмирал передал командование прикрытием Михаилу Николаевичу, а не командиру той же «Червоной Украины» именно потому, что знает: кап-два Косыгин хороший, агрессивный командир. И сейчас гораздо важней то, что агрессивный, чем то, что хороший…

30 марта 1940

Атлантический океан, судно снабжения «Альтмарк».

Абордажа не получилось — немцы не пытались навалиться бортом на катер, не сопротивлялись, когда через борт лез десант. Командир, против ожидания, даже не пытался заявлять, что его танкер — нейтральное судно. Не то, чтобы в этом был смысл, но советские командиры ждали проявления обычной фашистской спеси. Той самой, с которой выловленный из балеарских волн франкист рассказывал, через сколько дней каудильо возьмет Мадрид. Той, с которой пленные шюцкоровцы уверяли: сейчас против СССР начнут войну Англия и Франция, и уж тогда…

Ничего подобного. Немцы вели себя тихо.

Подозрительно тихо.

Десант растекается по кораблю, оставляет в ключевых точках посты — сопротивления никакого. Немцы напряжены, и только.

Механики не подсыпали в машины песок, напротив, охотно показали дизеля, огромные, как на карманном линкоре. Никто не травил за борт мазут и в техническую воду — не плеснул соляры. Старая команда под управлением мичмана с «Фрунзе» наново поднимает ход.

Трюмные не пытались открыть кингстоны. Радист, правда, тяжело вздохнул, когда его попросили из рубки и над его драгоценным аппаратом встал караул из пары автоматчиков. Кодовые книги он благополучно утопил, в чем охотно сознался.

— Инструкция.

Это же слово произнес командир танкера, когда у него в каюте обнаружился совершенно пустой — и настежь распахнутый — сейф.

Его помощник уныло перебирает ключи возле одного из кубриков. Щелчок замка. Изнутри шибает спертый воздух. Немец что-то говорит… Хорошие вентиляторы? Что-то незаметно.

Морские пехотинцы входят внутрь — фонари выхватывают белые пятна рубах, желтизну лиц и тесьмы, высверки золотого шитья. Взгляды — неверящие, неузнающие. Что, господа пленные, ждали англичан, а советскую морскую пехоту по бушлату опознать слабо? С другой стороны, характерные пистолет-пулеметы в руках десанта однозначному узнаванию, безусловно, не способствуют. Что поделать, трофейных «суоми» на всех не хватило, а советские ППД и ППШ почти целиком уходят пограничникам, вот и приходится советской морской пехоте разгуливать с «томсонами», точно гангстерам по Чикаго.

Черная на фоне темно-серой ночи могучая фигура с «томсоном» откашливается, и объявляет:

— Каламера! Эмеис эллинес!

Эллин, который только что вывалил едва не половину словарного запаса на «родном» языке, да еще и с ошибками… Не важно. Среди пленных — уже бывших пленных — один человек в куртке с нашивками на рукаве расправляет согнутые плечи, шагает вперед.

— Я грек! Я капитан «Коринфа»…

Его команда уже лезет через ряды англичан, норвежцев, голландцев, бельгийцев. На освобождение надеялись — но кто же ждал греков? Да еще таких, которым приходится долго подбирать слова, чтобы поговорить с соотечественниками, и те приходится перемежать английскими?

Впрочем, есть слова, которые не нуждаются в переводе: имена кораблей, часы и минуты, которые прошли с поры, когда два рейдера передавали на «Альтмарк» очередную партию пленных, а взамен принимали мазут и снаряды. Совсем недавно, этой ночью.

Старший из десантников делает знак капитану и штурману «Коринфа»: идете со мной.

Новый командир «Альтмарка», молодой «грек» с погонами лейтенанта, угрозу оценивает сразу. По счастью, сигнальные фонари немцы тоже оставили в целости… По той же причине, кстати, по которой они спокойны и вежливы. Рассчитывают, что сейчас явятся их корабли и отожмут танкеры обратно. Почему нет? В ночи, недалеко, два нацистских рейдера, они должны были услышать зов о помощи со своих дойных коров. Каждый из рейдеров — сильней, чем греческий линейный крейсер, по крайней мере, у немцев есть все основания считать именно так.

Линейные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вступили в строй прямо перед войной, один в тридцать восьмом, другой в тридцать девятом. В отличие от «Фрунзе», они целиком новенькие, в них нет ни единой старой детали, да и достраивали их с учетом возможностей советского линейного крейсера. У них броня из современной стали, а не из сплавов времен первой мировой, и пояс сплошной, а не из нескольких слоев — такой прочней. На немецких линкорах стоят более новые, более скорострельные орудия главного калибра. И, в конце концов, их два.

Снова два на одного.

«Михаил Фрунзе» уже встречался с двумя вражескими линкорами — при Салониках. И вот — он, после ремонта, снова боеспособен, а его враги на дне, хотя их туда отправили снаряды британских кораблей. Другое дело, что его нужно срочно предупредить об опасности. Сейчас он красуется в прожекторных лучах с эсминца. Отличная мишень!

Призовая команда не успела начать доклад. Не успели щелкнуть жалюзи ратьера, как с флагмана промигал приказ: новый курс, координаты рандеву. Сам линейный крейсер начал набирать ход, под носом вырос бурун, потом его повело вбок — и тут эсминец выключил прожектор и профиль грозного корабля, только что охваченный светом, исчез, черное слилось с черным.

— Ренгартен, — констатировал лейтенант. — Уже знают.

И все равно во тьму, где растворился корабль, ушло сообщение о типе и численности противника. В ответ из черноты промерцало короткое: «Благодарю».

Для «Фрунзе» начинается бой. Для двух танкеров, еще час назад немецких, а ныне греческих — игра в прятки.

30 марта 1940

Атлантический океан, авианосец «Атина», команата готовности.

Комната готовности маленькая, но уютная. Здесь тепло, труба отопления тянет жар от машин. Вдоль стен висят парашюты, на столике для карт — термосы, в них крепчайший и горячущий кофе. Пилоты пьют его на американский манер — большими кружками, вместо сливок — сгущенное молоко.

Старший лейтенант Иваненко вместе с ведомым ждет приказа на вылет — которого, скорей всего, не будет.

Снаружи — умеренная гнусь, низкие тучи и, ко всему прочему, — ночь. Можно взлететь сейчас, а сесть после рассвета, но зачем? Искать в ночной темноте рубки подводных лодок, черные на черном? Высматривать в небе дымные, в серо-черных разводах, корпуса «Кондоров»? Без толку. Бочонковидные «Буффало» — неплохие истребители, но радара на них нет. На авианосце — есть, можно было бы наводить по нему, по радио — и заодно рассказать всей Атлантике, где идет греческий авианосец. Вреда больше, чем пользы.