Другое дело, если самолеты стоят на катапульте, а летчики в комнате готовности. Тогда цель им укажут еще до взлета. Останется набрать высоту и высматривать широкие крылья четырехмоторного стервятника. С подводными лодками лучше разберутся эсминцы.

Корабль идет ровно, качка не ощущается, хотя погодная сводка сообщает о длинной низкой волне и промозглом ветре, который лупит с носа резкими порывами. Если погода еще чуть-чуть испортится, можно будет идти отсыпаться. При волнении свыше четырех баллов с «Афины» не могут поднять самолеты, и дело даже не в том, что заклинивает подъемники. Слишком опасно садиться на качающуюся палубу. Пока на такой номер способен лишь американец-инструктор.

Гнусный прогноз — на весь день до позднего вечера, потом метеорологи и вовсе обещают трепку, потому самолетоподъемники размеренно, со штатной скоростью в шесть подъемов-спусков в час, таскают с летной палубы в нижний ангар двухмоторных «кошек». Нечего им делать под небом, грязным, как стены трущоб нью-йорского даунтауна. Того и гляди, вместо дождя прольются помои. Палубной команде не позавидуешь, зато пилоты сидят в теплом электрическом свете. На то, как работают другие, можно смотреть вечно — неторопливо спускается платформа, на ней самолет. Его уже ждут люди в черных бушлатах, подхватывают за крылья. Со стороны кажется, что тяжелые машины не люди катят — они сами прогуливаются к месту стоянки, а техники по муравьиному бессмысленно суетятся вокруг. Два часа — и вся первая эскадрилья будет укрыта от непогоды. Тогда люди смогут, наконец, отдохнуть — пока небо не прояснится и не придется поднимать истребители-пикировщики наверх.

Дежурной пары это не касается. Их, если что, запустят сразу из ангара. Их истребители уже установлены на выстрелах бортовых катапульт, фонари кабин поблескивают, перемигиваются с лампами на подволоке ангара. Носы машин не видны, укутаны в брезент, которым закрыты двери в борту. Светомаскировка. По той же причине окно комнаты готовности выходит не наружу, а внутрь, в ангар.

Техники временами бросают на пилотов завидущие взгляды. У летчиков тепло, у них и кофе с бутербродами, и вездесущий котяра комэска пикировщиков. Серый щекастый зверь появляется только там, где хорошие люди и где хорошо вообще. Например, кормят вкусным! Уставится глазами двухнедельного котенка, замурлычет — как отказать?

— По-моему, — говорит коту ведомый, — ты жрешь больше меня.

Но шкурку от колбасного кружка спускает под стол.

Ведомый бегло говорит по-русски и лицо самое обычное, возле Ростова таких не перечесть. Выдает слишком правильная речь: учил хорошо, но как иностранный язык. Что до легкого акцента, так сейчас людей с таким говором в Союзе много. Первое время, бывало, их принимали за шпионов — пока те не показывали документы, в которых вписаны непривычные для Ленинградской области имена и фамилии. Тогда отношение сразу менялось… Все понимали: свои. Появлялся интерес, временами назойливый — его лейтенант был готов терпеть. Случалось восхищение, особенно, у мальчишек и девушек. Это было приятно, особенно последнее. Как же, летчик, с самого передового края борьбы с фашизмом.

С войны.

Увы, бывала и жалость, которую лейтенант советского, а теперь и греческого флота успел возненавидеть.

Он не беженец. Ему даже не довелось отступать по пиренейским горам на север, в негостеприимную Францию. Ему не пришлось стоять на палубе забитых людьми, точно трамвай в час пик, палубах кораблей, смотреть, как уходит в море, точно тонет, последний берег Каталонской Республики…

Элиас Куэрво уехал из Испании в тридцать восьмом, когда решающие битвы за Республику были впереди — учиться летать и воевать на истребителях.

Они и сейчас впереди, разве что их нужно будет вести плечом к плечу с русскими и греческими товарищами. Когда-нибудь Элиас вновь повидает Барселону, вернется в Мадрид, который он не видел ни героическим, ни побежденным — лишь мирным, пропахшим сдобой из булочных и ладаном от церквей. Цел ли дом напротив церкви Сан Лоренсо? Учат ли детей в школе на первом этаже?

Сейчас Элиаса занимают не воспоминая о потерянной Родине, а серый дымчатый кот, который ест колбасную шкурку так аккуратно, точно кошачий род нарочно учат благородным манерам.

— Не понимаю, — говорит испанец, — за что кот держится, когда Валльян пикирует? Как думаешь?

Ведущий ненадолго задумывается.

— Не знаю за что, но явно всеми когтями…

На столе перед летчиками — карта, но изучать особо нечего: пустой квадрат моря. Всей пользы, что нанесены азимуты радиомаяков. Нужное дело, причем именно истребителям и штурмовикам. За десять дней, что конвой давит атлантическую волну, «кошатников» ни разу не отпустили за пределы прямой видимости. «Брюстеры» — летают. Им — разведка на полную дальность, им — приказ высматривать сквозь окошечко в полу кабины подводные лодки. Двухмоторные машины поднимаются в воздух так же часто, но печально виражат над конвоем. Дальше — ни-ни.

Злые языки уже отметились. «Эскадрилья обороны грот-мачты», да. «Валерьянка для транспортов». «Цирк Валльяна». «Отряд взлета и посадки».

Пикировщикам, конечно, обидно, но что поделаешь? Приказ ограничивает зону их полетов внешним охранением конвоя. Повторяют до одури взлет-посадку, благо подъемники для этого гонять не нужно, в лётную погоду двухмоторники живут на палубе. С рассвета гудят, точно шмели, роятся, как осы. Несколько минут — и выстроены для взлета, начинают разгоняться, взлетают друг другу в затылок. Двенадцать машин — двенадцать минут.

Дальше начинают пилотаж.

Парный и по звеньям полет «змейками», учебные бои — пожалуйста, и все — прямо над мачтами конвоя. Конечно, торговым морякам кажется, что неделя в горящей Атлантике с всего двумя потерями — заслуга мощного воздушного прикрытия. Каждое появление «кошек» конвой встречает восторженным ревом. Им машут руками, за их маневрами восхищенно следят, прицокивают языками… Стоит чуть испортиться погоде, коммодор конвоя встревоженно запрашивает флагман: «Будут ли сегодня двухмоторные грумманы»? С ними так спокойно!

Но когда большой транспорт из-за поломки отстает от общего строя, несмотря на всю силу эскадренного буксира — кто висит над еле плетущеся парой ним шесть часов кряду? Верно, пара истребителей из первой эскадрильи, маленькие неказистые "«бычки»-«буффало». И что они читают в звездочках семафора, когда корабль благополучно догоняет своих?

«Наконец над нами двухмоторники!»

В дальний патруль на четыре часа? «Бычки».

Высматривать подводные лодки? «Бычки».

Дежурная пара кто? Тоже «бычки», «грумман» для бортовой катапульты тяжеловат, а носовых американцы не продали. Говорят, самим не хватает.

Кошки все время упражняются над конвоем. Смешно сказать — тральщики, когда гонят подводную лодку, отходят от конвоя дальше. А уж бензина жрут… Авианосцу приходится каждый день пополнять запасы с танкера.

Никакой несправедливости в этом нет. Летчикам все объяснили несколько раз и не забывают напоминать еще и еще: если враг увидит над океаном «брюстер» — он поймет, что поблизости обретается авианосец, но не сможет точно сказать, чей. Отличить по внешнему виду вторую модель Эф-два-А от третьей, которую во множестве покупают англичане, можно — но не с мостика подводной лодки, что проваливается в глубину по воздушной тревоге. Вторая модель тоже стоит не только на «Атине». Может, это американский «Лэнгли» выглянул из нейтральной зоны? Или «Рейнджер» тренирует экипажи на дальний полет, а заодно помогает англичанам искать немецкие подводные лодки и рейдеры?

Совсем другое дело, если над морем будет замечен безносый двухмоторник. Его ни с чем не спутать, все двенадцать «кошек», что есть в природе — на палубе «Атины». Не тренировать эскадрилью нельзя. Отпускать далеко — нельзя. Приходится пикировщикам плясать воздушные танцы над конвоем, а истребителям со штурмовиками часами патрулировать или сидеть в комнате готовности. Где, нужно признать, весьма уютно.

Тут — подогретый воздух из вентиляции, два набора стульев: на одних удобно сидеть собственным задом, сиденья других — копия самолетных, в расчете на парашют. Тут глядит желтыми глазами котище, который обоснованно считает, что выслужил летную норму. Тут из репродуктора трансляции льется женский голос.