Куда уж ясней. Косыгин рад не был. Нечему.

— Никогда не любил революционную романтику, — сказал. — Меня, уж простите, натаскивали давить, и в первую очередь не контру, а леваков-революционеров. Хотя правый уклон мы тоже били в охотку. Будь моя воля, я бы ваших Тихонова с Багрицким не то, что в расход, но печатать бы перестал. Не думал, что случится так… по их стихам.

Процитировал — на память:

" Пусть покрыты плесенью

Наши костяки —

То, о чем мы думали,

Ведет штыки…

С нашими замашками

Едут пред полком —

С новым военспецом

Новый военком."

Адмирал повторил, на ходу переделав число лет в финале:

— Пусть другие лаются!

Наши дни легки…

Четверть века разницы

Это пустяки…

Помолчал, добавил:

— Я тоже не ждал, что окажусь в шкуре Федора Алексеевича. Не донецкий машинист, Морской корпус оканчивал, а вот… устарел. И еще — Блока вы тоже к стенке?

Теперь улыбнулся Косыгин.

— Блока — ни в коем случае. Блок — наше всё.