— «Сверчок» пошел! — сообщила трансляция.

Еще немного — и начнется пальба.

Ренгартен подошел к штурманскому столу, внимания на него не обратили. Смотрит? Так прокладку ведут и для этого тоже. Но… Его дело шахматы, а не городки? Пожалуй… Несколько шагов — к довольно-таки неудобному креслу на посту связи. Холодный бакелит трубки в руке. Щелчок переключателя — подключение к трансляции по посту радиоразведки.

— Говорит Ренгартен. У нас намечаются стрельбы… есть подозрение, что фашисты по этому поводу вылезут в эфир. Слушайте все, пишите все. Каждую точку! Примеряйтесь к манере передачи. Может случиться, что доведется немного поиграть…

Если бы он мог, он бы, пожалуй, ухмыльнулся. Шахматы? Это про инструментальную разведку? Пальцем в небо. На черно-белой доске видны все фигуры, а любая разведка — это, прежде всего, игра с неизвестностью. Скорей — карты, старой, хотя и не крапленой колодой: иной раз карту удается угадать по приметной потертости на рубашке. С другой стороны, и не покер, одной непроницаемой рожи для нее недостаточно… в чем один кап-два только что и убедился. Вот на преферанс, пожалуй, похоже, да и игроков как раз трое: куда в Атлантике без англичан?

30 марта 1940

Крыло мостика линейного крейсера «Фрунзе»

06.43.

Первыми огонь открыли немцы. В башнях «Фрунзе» еще вносят последние поправки перед залпом, а башни обоих линкоров противника плюнули огнем. Снаряды падают «лесенкой» — пошла пристрелка, немцы в ней еще с той войны мастера. Только когда возле борта советского линейного крейсера поднялся столб воды от близкого накрытия — чужие линкоры начали последовательный поворот, неторопливый, чтобы не сбить пристрелку. Совсем не от противника — всего лишь для того, чтобы ввести в действие все орудия.

Адмирал рассматривает чужие корабли в свой телескоп. Штаб молчит вокруг: все или заняты делом, или ждут распоряжений. Одно уже есть:

— Передать на «Атину» мое удовольствие. Хорошо стреножили головного!

На самом деле, слишком хорошо. У немца, который сейчас из своей рубки рассматривает советский корабль, наверняка есть инструкция избегать боя с линейными силами. Скорее всего, там Лютьенс, ему такая бумажка поперек горла — и атака советских самолетов обеспечила ему безусловное оправдание. «Фрунзе» сейчас делает двадцать пять узлов. Немец делает не больше восемнадцати, при повороте как бы не прибавляет. Похоже, у него не машины повреждены, а рули: заклинены в положении для циркуляции, что приходится компенсировать, пуская винты враздрай. Значит, пока немецкий флагман не освободил рули или не починил машины — бумажка не имеет над их адмиралом власти.

Впрочем, есть еще один вариант: на самом деле самолеты не сумели так сильно побить линкор, что он охромел на треть от проектного хода, и все, что видно наблюдателю с корректировщика или ему, Ренгартену, в стереотрубу — лишь инсценировка, причем не столько для греков и русских, сколько для оставшегося в Германии начальства.

В любом случае, у немецкого командующего развязаны руки, зато советский скован конвоем за спиной.

«Михаилу Фрунзе» опять некуда отступать.

30 марта 1940

Авианосец «Афина», верхний ангар.

06.47.

Василий Нелаев еще разок осматривает свой «кораблик». От самолета жизнь летчика зависит больше, чем от парашюта — так почему парашюту обычно достается больше внимания? Механику он доверяет, но перед вылетом непременно осматривает истребитель, проверяет оружие.

Сегодня под пузатым «Буффало» подвешены две бомбы. Одна, но вдвое тяжелей, по крупной надводной цели пришлась бы лучше, но нелаевские «касатки» — прежде всего истребители. Вон, штурмовикам Чучина приделали под крылья направляющие для эрэсов — скорость упала узлов на десять. Для того, чтобы одномоторный самолет мог бросать с пикирования одну бомбу, тоже нужно специальное приспособление, трапеция. Особенность приема: бомба падает хоть и вниз, но вперед. Нет трапеции — заденет винт. Перед двухмоторными «кошками» такой проблемы не стоит, винтов два, и бронебойная дурища проходит между ними. В случае одномоторного самолета приходится решать, что именно нужно: скорее бомбардировщик или скорее истребитель.

В случае с эскадрильей Чучина решили, что нужней истребители, а бомбы, если надо, можно подвешивать по две и под крылья. Там никаких винтов нет.

По ангару разносится голос Косыгина:

— Флагман благодарит нас за хороший удар по врагу!

Вот спешит Колокольцев — пока не начался взлет эскадрильи, дать указания вживе, а не хрипом по радио. Ему наперехват выскочил Джереми О’Тул: размахивает руками, чуть не орет. Инструктор мужик тертый, чудовищно опытный, рукастый, а главное — с соображалкой. Если лезет сейчас — наверное, важно. Кап-два его не послал, слушает… Недолго.

Колокольцев уже не подходит — подбегает к Нелаеву. Тот не торопится, протирает ветошью масляные, что у простого моториста, руки. Это наверху, на палубе, торопыжество, все наспех, поскоком — надо принять «кошек», перевооружить, поднять, потом то же самое проделать со штурмовиками… Возле катапульт такой гонки нет. Раз общий удар, значит, эскадрильи пойдут вместе, и те истребители, что еще не взлетели, можно запускать, не особо торопясь. Есть время проверить еще раз каждую машину, и катапульту после каждого запуска — тоже. Времени — вдвое больше, чем положено нормативом — так зачем тратить его зря? Сегодня один человек из-за спешки уже убился, но у Нелаева такого не будет.

Зато командира авиагруппы чуть не трясет. Стоит спросить, на пару словечек время есть.

— Что еще стряслось, Александр Нилович?

У Колокольцева в ответ щека дернулась. Не любит, когда его по имени-отчеству… Хотя как командир авиагруппы и сам понимает: дружба — дружбой, а почтение к командиру, по сути, бригады, показывать нужно. Отца-командира кликать Сашкой неуместно ни в службе, ни в застолье.

Или это его американец до тика довел? В любом случае — наперво дело, поправки к боевому заданию. До потерь Колокольцев с Косыгиным полагали, что третья будет бомбить сама, а не поддерживать другие. Теперь переиграли. Командир авиагруппы поведет ударную волну сам, и сразу все машины.

— На цель заходишь вторым, перед «кошками», — говорит командир авиагруппы. — Старайся приложить посередине надстройки, там рядом спаренные «сотки». Твоя цель.

Нелаев кивает. Его цель, да. Дальний зенитный калибр у немцев прикрыт броней, его ни пулеметами, ни эрэсами не проймешь, а «коты» работают глубже, сквозь все палубы — до самого днища. Если их бандура влетает в палубу — хана всему, что на дороге, будь это машины, котлы или погреба со снарядами. На этом фоне потеря башни со спаренными зенитками уже мелочь…

Указания по маршруту. Указания по связи: в этот вылет Колокольцев идет сам.

— Вопросы есть?

Нет. Но раз есть капелька времени…

— Что американец?

— Говорил, что может идти с вами.

— Так в чем вопрос? Два «бычка» в резерве есть.

— Хотел за вылет пять тысяч долларов.

Нелаев даже не ругнулся.

Короткое «ясно», и он уже лезет на крыло. Добровольца он бы в строй поставил. Наемника — нет.

30 марта 1940

Транспорт «Посейдония», мостик.

06.48.

Как только «Фрунзе» ушел в дым, снаряды перестали падать на конвой. Один из последних прогудел прямо над палубой «Посейдонии». Кое-кто из матросов растянулся на палубе. Механик, что выглянул посмотреть как оно, наверху, споро скатился вниз по трапу. На мостике снаряду тоже отвесили вежливые поклоны, только рулевой лишь вжал голову в плечи. Сухогруз остался на курсе.

— Знаю, что именно тот снаряд, который слышно, не опасен, — повинился штурман, — но вот…

Агамемнон посмотрел на тактическое блюдо. Вроде ничего не сдвинулось. Оглянулся на кока.