Взять этот проход через строй своих судов — маневр изумительный. Риск, да, но риск оправданный. Легкие силы сейчас прикрывают одной завесой и конвой, и линейный крейсер, потому у него есть все шансы выйти на врага внезапно, причем для боя накоротке. Это хорошо, и не только потому, что против сверхдальнобойных фугасов немецкие корабли неплохо защищены, и только на дистанции пистолетного выстрела более тяжелый снаряд «Фрунзе» окажется полезней, чем скорострельные и современные, но меньшие по калибру орудия «Шарнхорста» и «Гнейзенау».
За расчетом толщин брони никогда не следует забывать, что воюет не столько железо, сколько экипажи. Из этого и исходит командующий. Внезапность заставит противника реагировать быстро, лишит времени подумать. В результате человек в рубке немецкого флагмана — скорее всего, адмирал Лютьенс, но гарантировать этого нельзя, — примет решение инстинктивно.
Немецкий инстинкт, да и вообще инстинкт любого винтика иерархической системы, не исключая Красную армию и, увы, флот — спрятаться за устав или боевую инструкцию. А какова инструкция у немецкого адмирала, известно. Немец атакует только конвои, в прикрытии которых нет линейных кораблей. Даже самые старые из британских линкоров, которые служат с мировой войны без перестройки и модернизации, даже они заставляют немцев убегать во все лошадиные силы — достаточно лишь показать над горизонтом узнаваемые надстройки.
Немцы отвернут — и конвой будет спасен.
Под песню!
Придет подмога с севера и с юга,
От Порт-Саида и через Босфор.
Свой самолет, дюралевого друга,
Поднимет ввысь ударный комсомол.
А ведь придет. От Гибралтара, из Скапа-Флоу, от Манчестера и Портсмута. Пусть большинство британских линкоров связаны, охраняют собственные конвои, но именно ради того, чтобы освободить их от этой нудной обязанности, Адмиралтейство может и рискнуть. Тогда охранники превратятся в охотников, а их у короля по-прежнему много.
Хор орет припев:
Стоим на страже всегда, всегда,
Но если скажет страна труда,
Прицелом точным, за горизонт —
Линейный крейсер огонь ведёт.
И даже тут, на мостике, у людей с толстыми полосами на рукавах — губы шевелятся. Подпевают, разве что не вслух.
Еще один плюс прохода сквозь строй — моральное состояние моряков на транспортах. Сейчас они видят, что помощь не то что близка — уже на месте. Меньше шансов, что у коммодора сдадут нервы и он прикажет конвою рассеяться, меньше шансов, что психанет, дернется удирать отдельный капитан. Сейчас на судах конвоя машут руками, орут, молятся, матерят опоздавший крейсер, который чуть не по головам к немцу лезет, но в общем — ждут, что сейчас наши начнут рвать фрица в клочки, как макаронников при Салониках. Вот она, репутация!
Где враг прошел, там смерть и дым развалин.
Дышала гневом праведным волна.
Тогда нам дал приказ товарищ Сталин,
И мы пошли, сверкая и гремя.
Иван Ренгартен стоит на крыле мостика, вместе с адмиральским штабом. Впереди, руку протяни, — завеса, клубы химического дыма вперемешку с чадом из труб. Корабли эскорта сейчас по эту сторону, прячутся от прицельного огня. Завесу больше не нужно подновлять. Им больше не нужно не выскакивать навстречу немецким линкорам, пытаясь безнадежной атакой выиграть несколько минут…
Нам не забыть победы и уроны,
Накрытий град, тротильную пургу,
Нам не забыть эсминцы у Салоник,
Лихой удар по злобному врагу.
Такова военно-морская игра, смесь пряток с пятнашками: чем ближе, тем страшней обеим сторонам. Сейчас между кораблями эскорта и головным «Гнейзенау» чуть больше пятидесяти кабельтовых. Немецкие орудия на такой дистанции убийственно точны, но торпеды советских и английских эсминцев представляют некоторую угрозу: увернуться все еще легко, но «Гнейзенау» и «Шарнхорсту» приходится то и дело менять курс, даря конвою дополнительные минуты существования — которых, теперь это уже очевидно, вполне хватило.
Иван Ренгартен констатирует, что мужество эскорта компенсировало его, специалиста по инструментальной разведке, ошибку. Не полностью. В бортах многих транспортов видны пробоины, иные дымятся, два уже на дне — отставали, пришлось снять команды и добить. Нужно радоваться, что попадания не пришлись на суда с боеприпасами. То, что в США нашлись снаряды к старым французским семидесятипятимиллиметровкам времен Первой империалистической, неудивительно. Они их и делали, еще тогда. Теперь и войны той нет, и заказчика — Франции, но снаряды дождались дальней дороги через Атлантику. Пригодятся, ох как пригодятся — если к ним не залетит более толстый немецкий геноссе. Тюкнет взрывателем в борт, чуток подождет — нехорошо начинать разговор на пороге. Вот внутри, в уютном трюме, скажет одно громкое словечко — и его подхватит детонация, ударит по ушам ударная волна… То, что это вообще возможно — на совести кап-два Ренгартена.
Кое-кто слишком верит в технику. Кое-кто слишком привык мерить возможность ошибки погрешностью точных приборов. Кое-кто забыл взять поправку на людей.
На то, что люди видят то, что ожидают увидеть. Большая быстрая отметка — линкор или крейсер? Оказалось, не обязательно. Если бы «Фрунзе» не вылез вперед, а готовился принять бой, ему не довелось бы захватить два очень ценных танкера — но не пришлось заплатить двумя же тяжело гружеными судами. Что там было? Если, скажем, станки для авиаремонтного завода, то лучше бы невольная приманка шла своей дорогой.
Да, решение о перехвате противника принимал адмирал. Зато основание для этого решения он получил от Ренгартена.
Несмотря на все приборы, война — по-прежнему путь обмана, а знать врага еще нужней, чем прежде. Гораздо проще ошибиться с возникшей среди помех отметкой, чем с видимым профилем чужого корабля.
Что ж, это тоже цена — тот, кто идет в числе первых, редко может учиться на чужих ошибках. Остается делать выводы из своих — и принимать их цену.
Во всяком случае, даже плохо видеть — лучше, чем не видеть никак. Кто бы ни командовал немецким соединением, радиоуловитель он отключил зря. Сейчас «Фрунзе» проткнет дымовую завесу — и покажет, что лучше смотреть и обманываться, чем зажмуривать глаза совсем…
Рядом с бортом германский фугас поднял очередной фонтан, мостик окатило брызгами. Стукнул по тонкому металлу осколок — не одолел, ушел, оставил вмятину.
Рядом отряхиваются штабные.
— Сергей Александрович, — окликнул командующий командира «Фрунзе», — ступайте-ка в рубку. И не извольте кривиться, он будет играть бронебойными, так что я тут буду чуть ли не в большей безопасности, чем вы. Зато Ивана Ивановича прихватите, у нас здесь прямой связи с постом радиоразведки нет, а в рубке есть. И вообще, товарищ Ренгартен у нас шахматист, а мы сейчас в городки…
Помянутый товарищ Ренгартен вскинулся.
— А вы?
— А нам отсюда лучше видно. Вас же я всегда вызову… не по той трубке, так по этой.
Кивнул на телефон и раструб примитивной акустической переговорной системы. Хлопнул ладонью по начищенной меди переносного телескопа, который специально для адмирала укрепили на ограждении. Смотреть пока не на что — разве на дым да на потрепанный конвой.
Стук ботинок по трапу, бронедверца закрывается с сосущим пневматическим звуком. Через стереотрубу пока видно лишь завесу, но трансляция уже доносит приказы адмирала.
— Сергей Александрович, играйте концевого. Из флагмана летчики одну чушку выбили, пусть и дальше работают его. Зато второй фигуре нужно убрать скорость, а то дернет вперед — конвой и расползтись не успеет…
Подробностей не указывает: дело командующего эскадрой указать, кого, дело командира корабля решить, как.
Корабль качнуло — резко, вбок. Это еще не залп. Взлетел самолет-корректировщик.
