О том, что сняли еще в далеком тридцать втором году и потом оно благополучно лежало, хорошо смазанное, на складе, Агамемнон умолчал. Смотрел, как парень хмурит излишне кустистые для тонкого лица брови. Видимо, припоминает, что разработано орудие еще в прошлую войну.

— Точно такая же пушка, как на тральщиках, — добил вояку капитан. — Только у тебя преимущество: их в океане валяет, куда попадешь? А посмотрел бы ты, как всходит на волну моя рыбка!

Мог бы сказать и — «стабильная артиллерийская платформа». Не первый месяц воюет, разбирается. Мог бы похвастать, что у него самый комплектный инструментальный набор к орудию, даже экструдер — штуковина, которой из ствола достают заклинивший снаряд, в наличии.

Только зачем?

Дельный человек, даже молодой, оценит сам. Как и лишнюю сотню тупорылых «противолодочных» снарядов. Вообще в Штатах многое находится точно по волшебству, стоит лишь произнести слова: «Мальта» и «Греция». В тех случаях, когда американцы не скучнеют и не прячутся за формальностями. Такие — норовят поскорей избавиться, во всем отказать — например, в запасе антифриза к зенитным пулеметам. Фашистам сочувствуют, что ли? Наверное… Таких приходится пугать радиограммами на самый верх: то хватает командира военно-морского района, то приходится добираться до администратора программы ленд-лиза Стеттинниуса.

Щегол-артиллерист знает: иногда требование звучит солидней или правильней, когда его озвучивает человек в офицерской форме. Чего ему знать и не надо, так это того, что у капитана Костаса бывают козыри и повыше. Пока здесь, в Америке, была ее превосходительство министр вооружений, Агамемнон мог бы выйти на нее — а уже через нее и на президента Рузвельта. Разумеется, проблема должна быть соответствующей — например, невыдача антифриза не одному транспорту греческого торгового флота, а всем.

Откуда капитан сухогруза знает госпожу министра?

Так ведь он не просто капитан. Он капитан и судовладелец, да еще и самосец — соль эгейской волны, хребтина греческого мореплавания. Что такое коммерсант, у которого нет своих кораблей? Спекулянт, торгаш. Что такое даже и судовладелец, который сам не водит свои корабли в море? Плесень береговая, почти ростовщик.

Зато без сословия, которое именуется: «капитаны и судовладельцы», ничего на греческих островах провернуть нельзя. Потому не прошло и недели после переворота и начала войны с итальянцами, как ее «красное» превосходительство сама явилась на Самос, не переломилась. Клио пришла говорить с людьми, от которых зависят поставки морем — и договорилась. Заодно и перезнакомились.

Потом было размагничивание, полигон для пристрелки орудия — и, наконец, пожалуйте под погрузку, в небоскребный Нью-Йорк. Своим ходом, и, конечно, без сопровождения. Американские территориальные воды пока безопасны…

Зато восточная Атлантика — нет!

Сосредоточенные лица артиллеристов, чьи снарядики пока не могут не долететь до врага. Кок, он же один из подносчиков, он же внештатный фотограф «Посейдонии», щелкает своей «лейкой»: добровольческий эсминец подновляет завесу, точно подводит под конвоем очередную черту.

Они красивы, русские «семерки». Двойной излом корпуса, пара тонких труб чуть скошена назад, на носу — две орудийные башни, на корме одна. Похоже на маленький «Фрунзе», нынешний: при Салониках у линейного крейсера была бело-золотая мирная окраска, в Амекрику он шел черно-синим, зато теперь у всей эскадры — средиземноморский дневной камуфляж из белых, светло-лазоревых, ультрамариновых полос. На атлантической волне смотрится, словно морской петух в одной сети с кефалями… Ярко и неуместно. Или — как марлин среди тунцов. Кстати, о тунцах…

Капитан выбрасывает руку как раз вовремя, чтобы перехватить загребущую лапу штурмана. Проглот этакий, чуть главную надежду не сожрал!

— Это не трогай! Это — русские.

— Да где ж они, проклятые…

Агамемнон пожал плечами.

Ответить, где русские, он не может, но и признать, что он, знаток союзников, не понимает, что творится — тоже никак. И правда, где они? На Черном море румынский эсминец едва завидел тяжелые башни крейсера «Каганович» — порскнул прочь, позабыв спустить сигнальные флажки — требование остановиться для досмотра. А в Эгейском «ястребки», раз за разом отбивали от конвоя итальянские самолеты. И тот же «Фрунзе», в Салониках — оказался к месту и вовремя. А что теперь? Где линейный крейсер, где главная защита конвоя? Почему его нет на месте? Почему на конвой падают немецкие снаряды, а капитану Костасу задают неудобные вопросы?

Остается пожимать плечами и объяснять:

— Они появятся вдруг, очень это любят. Обязательно не так, как ждем мы, а, главное, немцы… Да убери руки от немцев!

— Я позицию поправить…

Штурман подтолкнул пару полосок жареного тунца ближе к шеренгам бобов.

Глупо плыть по океану и кормиться только из холодильника. Пойманная рыба — это не только сама рыба, но горячий хлеб с линейного крейсера, и американские консервы с британских эсминцев.

Когда все началось, капитан и штурман собирались, не сходя с мостика, перекусить. Сами не заметили, как блюдо с закуской стало схемой боя. Бобы построились в ордер, изображая транспорты, куски жареной рыбы стали боевыми кораблями, а с ломтя хлеба в воздух поднимаются зернышки сладкой кукурузы и фасолины…

Садится меньше, и штурман аккуратно надламливает одну фасолину — тот двухмоторный самолет, что тянет на одном двигателе.

Потом — решительно тянет лапу к немцам.

— Не верю я, что безмордые не потрепали ни одного!

Отламывает от одного линкора чуть не половину и смачно хрустит прожаренной корочкой.

Хорошо, но мало.

Почему летчики не потопили обоих немцев? Тем более капитан на блюдо не смотрит, прилип к леерам, всматривается в разрывы между судами конвоя. Не оборачиваясь, командует:

— Третью полоску — на блюдо! Появился, рыба-марлин… Внезапно… Как прет! Как он прет! Да что для них, смерти нет, и чужой — тоже⁈ Он нам так все бобы перетаранит!

На судебном языке страховщиков — линейный крейсер совершает недопустимо рискованный маневр, прорезая строй конвоя.

На военном — рискует навигационно ради позиционного выигрыша.

Один против двух.

Снова.

Капитан Костас достал платок, тщательно вытирает руки, будто сам с бобами и тунцом возился. Он не боится, чего бояться? Просто вспотели.

30 марта 1940

Небо над северной Атлантикой.

06.39.

Бело-лазоревый, в черных и аквамариновых разводах, «Михаил Фрунзе» мчится сквозь строй транспортов. По общекорабельной трансляции летит бодрый марш. Со времени Салоникского боя и полугода не прошло, но о нем уже поют.

Идет корабль походкою турбинной,

Гремят тревоги четкие звонки

Приказ получен выставить щетиной

Бывалые, упрямые стволы!

Стволы те же, экипаж почти весь другой. Слишком многие в Советском Союзе мечтают отплатить фашистам за Испанию или просто — вернуться из романтической заграницы, овеянным пороховым дымом, с боевыми наградами — да и с новыми званиями, куда без того. Это хорошо. Это важно перед большой войной — закалить лучших людей в настоящем бою. И то, что совсем недавно, при Салониках, точно такие же краснофлотцы и командиры сумели выстоять против превосходящего противника, отразить и победить — сейчас поддерживает новый экипаж линейного крейсера. Они из кожи вот вывернутся, чтобы доказать — они настоящие «фрунзенцы»!

Это хорошо, но Ивана Ренгартена раздражает, как зуд, который не почешешь. Он сейчас почти пассажир… но при этом едва ли не единственный из тех, кто полгода назад встал между двумя итальянскими линкорами и городом Салоники. Прибавьте к этому совершенно неподвижное лицо, седину… В итоге появление кап-два Ренгартена заставляет людей тянуться сильней, чем визит командующего эскадрой.

То, что от недреманного начальственного ока спорится не всякий труд, Иван знает — а потому, чтобы ущерба от него было поменьше, держится рядом с адмиралом. Заодно и учится. Есть чему.