Фигурка сверху помахала красным огоньком сигареты. Невозмутимо, мужественно, очень по-английски — на греческом флоте англоманией болеют все, кого бой одного русского линейного крейсера против двух итальянских линкоров не убедил сменить образец для подражания. А кто будет выбирать для Греции корабли? Больше всего нужен маломерный флот: тральщики, охотники, торпедные катера. Нужны транспорты для возмещения неизбежных потерь. Нужны…

Вельбот коснулся воды. Удачно, так повезло не всем — корабль все еще держит ход, одна из шлюпок черпанула носом воду и опрокинулась. Люди кричат, а Клио издали кажется, будто пикет забастовщиков пытается отстоять ворота фабрики от штейкбрейхеров… Что творится с другого борта, не видно совсем. «Неа Эллас» так и не перевернулся полностью, но лег на борт. Клио корабль показал сурик днища. И он считает, что она «красная»? Так другому борту достался удар трубой и надстройкой, клубы дыма.

Клио почувствовала, как ее снова дергают за руку. Снова глазищи цвета ночи. Огромные, распахнутые настежь. Любознательности больше, чем страха. Девочки ещё не осознали, что происходит и что такое смерть.

— А лодку тоже потопят? И мы умрем ТОГДА?

— Мне, — сказала Клио, — умирать нельзя. А раз вы — со мной, вам тоже.

26 февраля 1941

11.40.

База ВМФ США Анакоста

Михаил Косыгин знакомится с новым для него самолетом. Угловатая, точно топором вырублена, машина в небе оказалась удивительно приятной. Отлично слушается рулей, мотор ровно урчит при любых маневрах и на любых оборотах. В штопор входить не желает, чтобы выйти — достаточно бросить ручку. Разбег короткий, взлет мягкий — не сразу поймешь, что уже в воздухе. Шасси? Одно нажатие рычага, и под шипение сжатого воздуха колеса вжимаются в фюзеляж. Перед этим самолетом Косыгин летал на «Уалдкэте», там похожим рычагом воздух нужно было накачивать. Две сотни вздохов насоса, и шасси выпущены. А если пилот ранен? То-то. Эта птичка лучше. И почему американцы снимают ее с вооружения?

Михаил слегка кривит душой. На самолете Эф-два-А-два фирмы «Брюстер» хочется летать без конца, сама мысль о приземлении вызывает острую тоску. Машина по небу идет, как сыр в масле катается, пилотаж у нее красивый и гладкий. По внешнему виду этого не скажешь. Снаружи самолет похож… на истребитель!

Им и числится, а зря. Какой из него небесный хищник? Эф-два-А-два солиден и вальяжен. Толку с того, что «ходит за ручкой», если, как на рукоять ни дави, от него не дождешься резкого движения. У «Брюстера» великолепное время виража? Верно, но как он неторопливо в маневр входит! Крыло толстенное, мотор лобастый, самолет тяжелый, что чугунная чушка. Только задери нос вверх — прощай, скорость. Действительно хорошо выходит один-единственный финт. Высмотреть через окно в полу кабины точку на земле, кивнуть, ухватить цель в кольца, что нарисованы прямо на лобовом стекле фонаря. И — вперед, в несвободное падение! Пикировать самолет не хочет, брось ручку — сам перейдет в горизонтальный полет. Носом в землю «Брюстера» приходится тыкать, как нашкодившего кутенка — если бывают щенята весом в добрых две тонны. Рев мотора превратился в стон, ручка наливается тяжестью — рули норовят вывести самолет в более пологий полет. Машина давит не одной грубой массой, она хитрит и врет. Косыгина предупредили: если кажется, что падаешь строго вертикально — на самом деле идешь градусов под семьдесят. На спидометре стрелка обошла один круг, катится на второй.

Самолет падает вниз? Нет, он прет вниз, быстрей камня, быстрей бомбы. Ртутная капля на две тонны с короткими крыльями, вот он что! Циферблат спидометра размечен в милях в час. Не узлы, малознакомые американские сухопутные мили, короткие — оттого скорость кажется даже больше, чем есть.

Стрелка замедляется. Четыреста миль в час. Сопротивление воздуха физически ощутимо, оно давит на ручку, оно сопротивляется педалям. Четыреста двадцать миль в час. Злые языки говорят, что Эф-два должен уметь войти в пике на предельной высоте и выйти прямо над землей.

И — не развалиться!

Врут. Альтиметр показывает: самолет потерял всего шесть тысяч футов высоты, а стрелка уже едва ползет. «Брюстер» падает не в пустоте! Скоро сила сопротивления воздуха уравняется с соединенными силой тяжести и тягой мотора, и стрелка спидометра замрет. Скоро, но еще не сейчас. Четыреста тридцать миль в час. В прицеле растет цель. Ее ждут две учебные бомбочки. Каждая — жалкие пятьдесят фунтов. Когда американцы ставили технические задание, решили, что истребителю этого достаточно. Вот только этот самолет ни к черту не истребитель! Четыреста сорок миль в час. Спидометр замер. Самолет не может падать быстрей — а бомбы могут. У них ни крыльев, ни мотора, только обтекаемый корпус и стабилизаторы, чтобы не сбились с курса, который им задал самолет.

Щелчок рычага. Слабый толчок. Вперед уходят две черные капли. Дело сделано — ручку на себя!

Выход из пике — такой, что темнеет в глазах. Косыгин орет благим матом. Благо здесь то, что крик напрягает мышцы шеи. Так перегрузка выгонит из головы меньше крови. Меньше шансов потерять сознание.

Выход из крутого пике с двенадцатикратной перегрузкой — единственный резкий маневр, который умеет делать этот самолет. Так меньше шанс, что достанут зенитки…

Сейчас снизу не стреляют. В наушниках — голос с земли.

— Цель поражена.

Косыгин ведет самолет на посадку. В голове — удивительная ясность. Вагоностроительная фирма «Брюстер» сделала очень неплохой самолет. Непонятно другое. Кто, почему и зачем принял на вооружение американского флота неплохой пикирующий бомбардировщик — в качестве палубного истребителя?

Внизу растет посадочная полоса. Жирные линии отчеркивают размер палубы — выскочишь за пределы, значит, на авианосце свалился бы за борт. Над бетоном натянуты тросы аэрофинишера. Все как на настоящем корабле, только безопасней. Внизу — люди, много. Иные прикладывают ко лбу руку, козырьком. Иным хватает полей шляп. Смотрят, как сядет Михаил Косыгин, капитан второго ранга советского флота и плиархос, то есть капитан первого ранга, флота греческого, доброволец-интернационалист, командир первого греческого авианосца, моряк и пилот заодно. Там, внизу, свои — летчики истребительного полка, что станет его авиагруппой, когда удастся найти для корабля самолеты. Перед истребителями-балтийцами нельзя ударить в грязь лицом, скозлить на посадке — Косыгину ими командовать. Еще меньше хочется позориться перед чужими, а их на аэродроме куда больше, Анакоста, в конце концов, база американского флота. Сейчас на ней проходят испытания перспективные истребители для морской авиации, для этого с каждого из американских авианосцев отозвали по пилоту. Лучшему! Они и выберут машину, которая займет цеха американских заводов. Им же, случись война, на ней драться!

Они стоят внизу, подмечают каждый огрех русского. У каждого за плечами тысячи часов налета. У американцев просто к полетам с палубы допускают при четырехстах часах, на корабль летчики приходят имея в летной книжке тысячи полторы.

У Косыгина раз в десять меньше. По меркам сухопутной авиации, даже американской, это неплохо. По меркам палубной — ничто!

Остается садиться так, чтобы вопрос о том, насколько советский командир хорош в качестве пилота, просто не возник. То, что он внутри летного комбинезона вспотел, а на лбу только что кровь не проступила, снаружи не видно.

Земля разрешила посадку. Внизу полощется метеорологический конус: ветер легкий, встречный, условный авианосец идет малым ходом в штиль. Значит, посадка с воображаемой кормы. Режим мотора — есть. Закрылки — в посадочное положение. Гак выпущен. Хвостовое колесо вышло. Шасси…

Косыгин нажимает на удобный рычаг. Шипит сжатый воздух — и ничего! На приборной панели по-прежнему горят красные лампочки. Шасси не выпущено.

Остается перестать бояться и вспомнить, кто тебя учил летать. Что бы сделал при таком отказе Валерий Чкалов?