Клио оглянулась на «дочерей». Дети, стоит им поверить, что все в порядке, начинают играть — и наоборот, пока они играют, им кажется, что все в порядке. У старшей, Доры, в руках один из блокнотов Клио. Писать она умеет, пусть и медленно. Вот так у ее превосходительства завелся второй секретарь! Даже интересно будет просмотреть ее заметки. И — обязательно поблагодарить за труд. По крайней мере, пока она, щурясь, старательно, точно китайский каллиграф, вырисовывает букву за буквой — ничем не мешает.

У младшей, Рены, занятие попроще. Раз она таскается с Клио и сядет в ее вельбот — значит, член экипажа. А членам экипажа пекари только что раздавали ломти горячего хлеба с ветчиной.

Пассажирам тоже, но моряцкий бутерброд вкусней, не так ли? А еще Клио перехватил один из поваров ресторана первого класса и вручил термос с горячим супом. «Для ваших маленьких». Не то, что об остальных пассажирах не позаботятся, но ее превосходительство самую чуточку впереди прочих.

Все в порядке. Можно проверять следующую шлюпку, номер восьмой. Только за спиной — тот же голос, что только что сочувствовал:

— Видели, как эта красная на меня зыркнула? А я ее еще жалела… У нее, наверное и муж — так, для отвода глаз.

— Красная? Но, дорогая, она же немка! Значит, нацистка.

— Что вы, она русская. Ренгартен — совершенно русская фамилия. У них таких, что оканчиваются на «н», много.

— Я знакома с некоторыми настоящими русскими. Так они уверяют, что называть красных русскими — нельзя!

Клио хотела развернуться и сказать, что многих греков из лондонской диаспоры тоже никак не назовешь настоящими греками. Язык они не забыли, вот только их греческий и тот, на котором говорит Афинская улица, крепко разнятся. Возьмем островной, скажем, самосский, диалект. Приправим английскими корнями так, чтобы от прежнего языка осталась одна грамматика. «Клозни винду, чылдренята закулеють!» Потом в неудобоваримую смесь насовать слов из древней классики…

Обход закончен. Клио рассказывает о путешествии — всего триста с небольшим шагов по атлантической ночи — еще одному помощнику капитана, кажется, четвертому. У офицера характерно оттопыривается карман — ясно, кобуру надевать не стал, сунул пистолет в пальто так. Если что случится, такой инструмент может понадобиться.

— Неплохое решение, госпожа министр, — говорит четвертый помощник. До лайнера «Греческой линии» обращение «товарищ» пока не докатилось. — Знаю я такие семьи. Иные предпочитают утонуть вместе, чем спастись порознь, и детей норовят прихватить с собой… На «Титанике», например, так девочку утопили. Единственный погибший ребенок из первого и второго класса.

Клио удивилась. Не тому, что империалисты обычных людей спасают в третью очередь. Это коммунисту понятно, и только злит. Но почему никто не сунул ребенка в шлюпку, хотя бы и силой? Спросила.

— Англичане, — пожал плечами помощник. — Иным аристократам осмелился бы сделать замечание разве капитан. Впрочем, министр тоже бы подошел.

Клио кивнула. Особенно хорошо подошел бы «красный» министр. Чтобы не уговаривал, а напугал до нервного тика. Чтобы сами от такого сбежали, куда пустят согласно шлюпочного расписания. А то зажарит и съест.

Триста с лишним шагов обратно.

Шепотки за спиной. Проблемы.

Вот пассажир отхлебывает виски из горлышка — и предлагает окружающим. Уверяет, что, если выпить достаточно, холодная водица не страшна.

— Врут, — объявляет Клио. — А вот одеться потеплей полезно. Опыт эпирского фронта.

Даже если она ошибается, полная палуба пьяных экипажу не нужна.

Вот пассажир, что желал спуститься вниз, прихватить еще теплой одежды — и обнаружил, что каюта заперта.

— Если каюту не закрыли вы, значит, это сделал стюард, который отвечает за ваш коридор, — объясняет Клио. — Воровства нам на лайнере не нужно… К нему и нужно обратиться. Он вас проводит, откроет каюту и поможет донести наверх теплые вещи.

Снова госпиталь. Один из врачей показывает ее превосходительству министру термометр — не из-под мышки больного, тот, что для наружной температуры.

— За вечер упала уже на пять градусов. Раненые мерзнут, а капитан отказывается возвращать нас вниз.

В голове стучится мысль.

Следующая встреча — суперкарго.

— У нас в грузовой декларации есть шерстяные вещи? Я, как официальное лицо воюющей страны, их конфискую, как положено, с компенсацией… Где подписать?

Еще одна шлюпка.

— Это наша, девочки.

Рядом — пустовато.

Военно-морской делегат в рубке, под рукой у капитана. Советует.

Военный — присматривает за одним из участков палубы. Секретарь Клио здесь, неотлучно сторожит кожаные сумки с бумагами. Непромокаемая упаковка — чтобы спасти. Груз — чтобы быстро утопить, причем отдельно от корабля. Зато переводчица скучает без дела. Она за маленькими и присмотрит, а то дети уже устали. С другой стороны — им пока интересно и бояться некогда.

Клио успела подумать, что мало чем отличается от девочек. Разве тем, что игра, которой она отгоняет страх, сколько-то полезна, и не ей одной. Решила — надо подобрать маленьким новую. Успела порадоваться, когда рядом возник матрос с охапкой шотландских пледов.

А потом палуба резко дернулась.

Рядом с носом корабля, по правому борту, полыхнула желто-алая вспышка, долгое мгновение спустя по ушам ударил звук взрыва. Дым взлетел выше «солнечной палубы», выше единственной трубы.

Клио еле устояла на ногах — мало того, что доски норовят вбить каблук в пятку, так еще за пальто тянут два чужих ребенка. Хорошо, в разные стороны.

По глазам ударил свет — корабль получил торпеду, прятаться незачем. Генераторы целы, надстройка вспыхивает огнями, как рождественская елка. Водяной столб от первого взрыва растет, а палубу дергает второй, ближе к середине корпуса.

Палуба начала было клониться вправо — перестала. Зато ветер начал крутиться влево. Клио жена моряка меньше полугода, но что происходит, понимает и она. «Самый полный, право на борт». Корабль спрямляет крен лихим поворотом. Только надолго ли его хватит, такого спрямления?

Приказ — начать посадку в шлюпки. Рядом с баркасом появляются моряки — те, что сядут на весла, и те, что должны его спустить. Сразу после шлюпок с пассажирами, до того, как начнет спасаться экипаж. На крышах немногих надстроек над "солнечной палубой рубят тросы, что удерживают ярко-оранжевые спасательные плотики. Эти всплывут сами уже когда корабль погрузится, и дадут шанс тем, кто окажется в воде. Две торпеды — это плохо. Очень плохо. Времени может и не хватить.

Клио почувствовала, как ее дергают за рукав.

Теодора-Дора. Серьезные черные глазищи.

— Мы умрем?

В глазах ее младшей сестры тает детское бесстрашие.

Что отвечать? «Может быть, но главное — держать спину прямо?»

— Мы просто немного поплаваем на большой лодке… Это ведь интереснее, чем на корабле?

— Интересней, — согласилась девочка и позволила пересадить себя в вельбот. Подождала, пока туда пересадят младшую сестру и переберется Клио. Ухватила за руку сама, к другой прицепила сестру.

Под скрип талей шлюпка пошла вниз.

Две торпеды — это много. Не потому даже, что корабль быстро тонет, а потому, что он быстро кренится. Если не спустить шлюпки быстро, то с задравшегося борта они попадут не на волну, а на сам борт. Тот борт, что валится вниз, постарается прихватить суденышки с собой — навалится, вдавит в воду. Или труба сверху рухнет. Или мачта.

С мостика дали сигнал — и кто был вдали от шлюпок, тех не ждут. Кто-то попробовал догнать спасение, сиганул с палубы вниз… Мимо.

Клио глянула вверх, на уходящую в небо надстройку. На крыле ходового мостика опирается на леера фигурка в военно-морской форме. В руке — сигарета. Вот когда морской делегат распаковал свой «Золотой круг», особо толстые, непромокаемые. До торпедирования курить было нельзя — вдруг бы врагу целить стало легче? Две торпеды — очень плохо, но бывает, когда из залпа цели достигают три. Или четыре. Или вообще неизвестно сколько — так случилось с итальянским крейсером в бою за Салоники. Корабля не стало сразу. А сейчас — шлюпки, кажется, успевают, да и плотики потом всплывут.