Клио не перестала улыбаться, хотя ей хочется показать клыки. Лондонец намекает на девочек! Мало им американской прессы? С другой стороны, лишняя перепечатка старых статей, правильная перепечатка — какой в том вред?

Но лондонец говорит не о том.

— Вопрос об опеке над спасенными вами девочками пока никто не поднимал. Близких родных у них не осталось, британские учреждения далеко и немного отвлечены бомбежками. Потому если вы с мужем пожелаете… Все будет сделано через наше посольство, быстро.

— Вы понимаете, что практического политического значения британские метрики моих дочерей иметь не будут?

Британский грек только хмыкнул.

Разумеется, будут. Министр вольна принимать любые решения, самые антибританские, но есть и другие люди, которые учтут девочек — если не как фактор, то как знак.

Знак, который подает она сама!

Знак, который могут не так понять в Москве.

Знак, который зримо разрушит баланс в правительстве республики: у Первого — жена-англичанка, у Клио — муж-русский.

Сейчас, сегодня, не произойдет ровным счетом ничего, кроме короткого разговора, но судьбу девочек придется решать, и скоро. Тогда и решится — кто она, Клио.

Если политик, которой важней, точно биржевому игроку, держать позицию, ответ один. Можно поручить девочек тем же Рузвельтам, политический эффект будет хорош, и смешно полагать, что Элеонора не подберет им лучших воспитателей. Даже жаль понимать, что второго предательства подряд Дора и Рена не перенесут. Младшая наверняка опять замолчит, и теперь уже не на недели, на месяцы или годы. Старшая… Клио вспомнила пальцы старшей, что до синевы отбиты клавишами печатной машинки. Спину держит прямо, на руках царапины: приноровилась раздирать большой палец указательным тогда, когда другие губу прикусывают. Дора не может — ее лицо слишком часто попадает в прицел фотоаппарата. Старается не смеяться и не плакать, не улыбаться и не кривиться, не просить и не требовать, говорит четко, коротко и предельно понятно. Если отвлечься от того, что она маленькая девочка — разве симптомы не знакомы?

«Болезнь связиста», подражательство Иоаннису Ренгартену.

Что будет, если у нее отобрать образец, человека, который ее видит насквозь, понимает и не жалеет — приторным, рекламным газетным состраданием?

Если Клио еще человек, а не только политик, выбора у нее нет.

3 марта 1940.

Гавань Норфолка, греческий авианосец — бывший французский «Беарн».

На полетной палубе суета. Возле среднего самолетоподъемника возвышается прекрасный образчик авангардного искусства, скульптурная композиция «Любимый маневр истребителя Эф-два-А.» «Брюстер» создан для пикирования… Даже сейчас, неподвижный, он продолжает стремительное хищное падение. Словно вошел в пике на двенадцати тысячах метров, прицелился поточней в авианосец… Хрясь — и на палубе воздвиглась пизанская башня с рублеными трапециедальными крыльями, хвост показывает полвторого. В кабине висит носом вниз пилот, в наушниках густо звучит та морская терминология, что составлена при Петре Великом, и при переходе от парусов к турбинам и дизелям никак не устарела.

Почему самолет цел, а пилот жив? Потому, что первое впечатление ложно. Был не смертельный таран из пике, а неудачная посадка. Самолет заходил полого, против ветра, нормально зацепил трос аэрофинишера, а потом летчик не вовремя применил тормоза — и вот результат. Это истребители, что успели повоевать на «брюстерах» в финскую, привыкли к их очень передней по советским меркам центровке и с палубной моделью освоились быстро, а штурмовики летали на машинах с другим норовом и приспосабливаются трудней.

Михаил Косыгин чуть поморщился. Последние полеты на сегодня, закат раскрашивает горизонт, и вот — задержка. В воздухе еще шесть машин, они подходят к корме, но начальник управления посадкой крутит над головой знак, похожий на теннисную ракетку.

«Уходите на следующий круг. Уходите на следующий круг».

Им не хватит места чтобы сесть, кружить придется до тех пор, пока с палубы не уберут украшение. Топлива хватит, но ночные посадки отрабатывать еще рано. Днем, и то на лоб садятся! Хорошо, пилот цел, самолет цел, менять придется только пропеллер. Лучшим наказанием пилоту станет приговор маленькой девочки, что каждый вечер следит за полетами. Ирини говорит редко, но если что скажет — прилипает навсегда.

На прошлой неделе один из пилотов, на сей раз истребитель, промахнулся мимо полетной палубы. Чтобы уйти на второй круг, не хватило ни высоты, ни скорости, приводнился удачно. При маленькой гречанке вообще не случается ни серьезных повреждений, ни увечий, и аварии выходят не столько страшные, сколько смешные. В тот раз рожденный летать показал, что неплохо плавает — и сам по себе, и на буксире. Катер тащит истребитель осторожно, чтобы не было буруна, хотя пилот сразу вылез и тщательно закрыл за собой колпак. О том, что новых самолетов взять неоткуда, помполит летчикам все уши прожужжал. Дальше все просто — подвести машину под кран, поднять на палубу, там за нее возьмутся механики… И тут на плавучий самолет указывает маленький палец, и раздается тонкий голосок:

— Дельфин.

Наутро выяснилось — механики не только привели машину в порядок, но и дорисовали на шаровом борту белый профиль дельфина — в прыжке, над волнами, с разинутой на рыбу пастью.

Потом штурмовики отобрали рисунок вместе с самолетом. Как сказал каплей Чучин:

— Рыбу ловим мы. Истребители больше по птичкам.

Нелаев промолчал, только кивнул. Колокольцев услыхал, подкрутил ус — и запрещать художество не стал.

Истребители обходились без эмблемы дольше. Ровно до тех пор, пока все та же девочка не посмотрела, как комэск истребителей зашел в хвост очередному «дельфину» и не отлипает. Ирини даже ладони ко рту приложила.

— Съест!

— Понарошку, — так же односложно успокоил ее Ренгартен, в тот день девочку лечил самолетами он. Та кивнула. Понарошку можно.

Тут капитан-лейтенант Нелаев отпустил хорошо заснятую на фотопулемет спину противника, учебный бой пошел на следующий раунд. На рассказ о том, какой он грозный и хищный, Василий только улыбнулся. Потом — просматривал корабельную библиотеку, разговаривал с моряками-греками о дельфиньих повадках — и о дельфиньих врагах. Механики его эскадрильи разжились черной краской, и вдоль бортов Эф-два-А истребительной эскадрильи протянулись темные профили с высокими вертикальными плавниками.

К «дельфинам» прибавились «косатки».

Те, кто жрет рыбоядных, но и сам рыбкой не брезгует.

Самолет, что стоял, торчал и захламлял, наконец, приведен в нормальное положение — колесами на палубу, его облепили черные, точно муравьи, люди в форменках. Технический состав авиации флота — тоже моряки… Вот палуба вспучилась, тяжелые броневые створки разошлись, как пролеты питерского моста. Снизу поднялась платформа самолетоподъемника — а сейчас, скорей, спускателя. Поврежденный самолет закатывают на нее, платформа уходит вниз, вслед за ней закрываются створки. Французы так принимали каждый самолет, не только аварийный — в результате на каждую машину им приходилось тратить по пять минут. Советско-греческий авианосец перенял другую манеру, американскую.

Начальник управления посадкой скрещивает руки внизу, знаки держит вдоль ног — приказ приземляться. Шестерка, что задержалась в воздухе, заходит на посадку. Видно уже не слишком хорошо, по краям палубы пришлось включить огни. Первый скользит над палубой, судя по знакам в руках начальника управления — идет хорошо, не высоко и не низко. Поймал трос! Посадка, перед затормозившим самолетом появляется палубный регулировщик, жестами показывает пилоту, куда вести машину. К носу, да в бочок, чтобы следующий самолет, если не сможет нормально сесть, не врезался в предшественника. Руки ладонями перед собой: стоп! Кулаки сжаты: ставь на тормоз! Готово. Надстройка, прозванная «островом», дает добро на посадку следующему. Завтра будут новые полеты, и начнут их не короткие бочонки-«брюстеры». Будет тренироваться в посадке на палубу эскадрилья пикировщиков. Они пока обходятся без прозвищ и эмблем и щеголяют в серебристо-желтой окраске экспериментальных машин. Их на борту двенадцать: прототип, эталон и десять предсерийных.