Сейберт уставился на Гумилёва. Тот ухмыльнулся.

— Сам знаешь, я наполовину гений, наполовину кретин. Но вон тот трехмачтовый кораблик на мой взгляд — хорош. Как вы такие называете — барк?

Сейберт медленно оглянулся на корабль, который до того числил кусочком фона, живописным фрагментом панорамы «корабельной кладбище». Три мачты, да — не подставки под артиллерийские посты и радиоантенны — настоящие, под три яруса прямых парусов. Корпус с продольной белой полосой — какой-то сияюще, неприлично, дореволюционно белой.

— Это не чистый парусник, там есть труба, видишь?- сказал Сейберт, и нецивилизованно ткнул пальцем. И только после этого — узнал корабль. Облизал вдруг пересохшие губы. — Это «Азия». Парусно-паровой клипер, из самых первых наших железных кораблей. Ей лет полста, но в начале германской ещё служила. На ней шесть торпедных труб, как на эсминце… Надо смотреть! Тогда и узнаем, гений ты или не совсем.

Сейберт задумался.

— Ты знаешь, — сказал, — Я «Азию» иначе, как на приколе и не видел. А выпустился я в марте семнадцатого… Николай, её же нормально поставили на консервацию, ещё до временных! По старым регламентам, после переборки машин и покраски, на механизмах, верно, смазки на палец!

Час спустя, облазив старый корабль от форштевня до руля, Шурка констатировал: сегодня Гумилёв гений. Сообщил вслух: поэтов, не любящих славословий, в мире не случается.

Гумилёв сухо полукивнул и переспросил:

— Так это всё-таки барк или шхуна?

Сейберт пожал плечами. Познания в морском деле, почерпнутые при чтении «Мира приключений», поэта почему-то не подвели.

— Барк.

«Азия», маленькая и нарядная, точно фарфоровая кукла, и с полным парусным вооружением, боевым кораблём не смотрелась, да и не была. Её возможное вооружение, три стотридцатки, лежало в трюме, потому что будучи установлено на палубу убивало мореходность суденышка к черту. Тем не менее именно красавица «Азия» была главным кораблём в отряде — просто потому, что без нее миноносцам не хватило бы угля до Мурманска.

Опять же, по сравнению с флагманским катером из гнилого красного дерева, который утонул прямо под Сейбертом посреди Волги — явный шаг вперёд.

В Копенгагене встречал товарищ из торгпредства. Военной выправки нет, зато взгляд цепкий, щупающий. Порадовался заходу кораблей под флагом Родины — и именно так выспренне и сказал, сообщил, что все вопросы с топливом решены, можно становиться на бункеровку. Только Сейберт собрался бункеровкой и заняться, сообщил: товарищи по линии Коммунистического интернационала донесли, что в следующий выход норвежцы собираются взять не только корабли охраны рыболовства, но и пару броненосцев береговой обороны. Вы их должны знать по справочникам: сейчас они достались немцам и вроде даже поставлены в строй.

— В Петроград телеграфировали? — спросил Сейберт.

В Петрограде о таком хамстве, конечно, должны были узнать.

— Вы пойдёте дальше? — спросил товарищ из торгпредства.

Он явно догадывался, что те самые броненосцы береговой обороны куда больше и опасней флагманской парусно-винтовой красавицы и впятеро меньших эсминцев.

— У меня приказ, — пожал плечами Сейберт.

Возвращать эсминцы на разделку, а Гумилева на расстрел у него не было ни малейшего желания.

Со временем беломорский отряд стал Баренцево-беломорской флотилией, потом эскадрой Ледовитого океана, наконец — Северным флотом. Все это время им командовал Сейберт, который незаметно для самого себя превратился из Шурки в Александра Андреевича, а это непорядок. Без Шурки Сейберта на советском флоте возникает неналаженность. Но о том, как был решён и этот вопрос — в другой раз.

В темноте тают тени кораблей. Прищурься — и покажется, что сквозь ночь еще видно светлое пятнышко — восьмиконечная звезда, белая на шаровом, знак победы. «Неопознанная» подводная лодка три дня назад пыталась атаковать силы охранения из надводного положения, по обычной для весны этого года тактике волчьих стай. Ночь, черная рубка субмарины невидима во тьме безлунной ночи — зато зеленое пятно на экране радиоуловителя операторы рассмотрели отлично, хотя и не на предельных пятидесяти милях, а в предпоследний момент. Последний потратили операторы, чтобы проорать оценку водоизмещения — как у немецкого у-бота седьмой серии. Оценку скорости — соответствует максимальной надводной для него же. Дистанция как раз для торпедного удара. Курс — атакующий!

В такой ситуации адмирал не стал проверять, как и что, так и торпеду в борт можно получить. Линейный крейсер и авианосец огонь не открыли, не стоило показывать самые лакомые цели. Зато крейсер постарался сорвать атаку, загнать противника под воду. Вместо этого — вспышка пламени, подкрашенные багровым силуэты кораблей. Доклады: цель исчезла с экранов радиоуловителя. Акустики с линейного крейсера и эсминцев цель не слышат.

На всякий случай точку, где последний раз видели отметку противника, хорошо обработали глубинными бомбами. Тишина…

С конвоя та же «волчья стая» собрала дань — два транспорта, один — британский танкер, другой — греческий зерновоз. Грек разломился пополам, корма затонула сразу, носовая часть продержалась на плаву достаточно, чтобы выжившие члены экипажа сумели спастись. Танкер загорелся. Как ни жаль судно, которое можно было бы спасти, как ни жаль драгоценный груз, — костер осветил конвой, в отблесках пожара немецкие подводники ясно различают цели — значит, добить, и быстрей! Танкеры живучи, и эсминец не пожалел на подранка трех торпед.

Зарево отлично разглядели и на «Атине». Пять миль — не такая большая дистанция.

Утром море становится пустым и наружно безопасным: немецкие лодки, едва заслышав шум воздушного патруля, проваливаются в воду и даже перископов не показывают.

Эсминцы претендуют на уничтожение одной подводной лодки — акустики слышали и записали звук разрушения прочного корпуса, и повреждение двух — акустики отмечали близкие разрывы, но контакт был потерян. Достижения записали на англичан: итальянцы «волчьими стаями» не охотятся в принципе, и то, что греки старательно бомбили субмарины формально невоюющего с ними государства, было решено не выпячивать. Что до лодки, которую удачно обстреляла и, предположительно, потопила «Червона Украина», то ее решили считать одиночной итальянской. Победу крейсеру зачли, уж больно знатно полыхнуло. Уже через час корабль красовался восьмиконечной греческой звездой на надстройке, внутри звезды, в красном круге расположилась белая же цифра: «1», а чуть ниже аккуратно, по трафарету, выведено: «Атлантика, 1940».

Это не число потопленных, на море победа — не личное достижение, а плод общей работы многих кораблей. Это число результативных боев. У того же «Фрунзе» в звезде на надстройке красуется «2». За потопление франкистского крейсера «Балеарес» во время испанской гражданской войны и за бой при Салониках, во время которого сам линейный крейсер не потопил ни одного вражеского корабля, зато обеспечил уничтожение пяти, в том числе двух линкоров — греческими эсминцами и английской эскадрой.

Потери, награды — пока кораблям, не людям, — а конвой идет вперед. Кэптен Уолкер, который командует охранением, уверяет, что больше двадцати кораблей эскорта — это не хорошо, не распрекрасно даже. Это мечта! Обычное сопровождение для полусотни транспортов — эскортная группа из эсминца и четырех суденышек поменьше: корветов, шлюпов или вооруженных траулеров. Один из кораблей перед выходом непременно сломается, второй сунут подменой в другую группу… А три эскортника как ни расставляй, со всех тридцати двух румбов конвой не прикроешь. Так бывает обычно.

Сейчас у кэптена есть все, что даже в сладких снах не снилось! Например, четыре тральщика-буксира. Поломки — дело почти неизбежное, но теперь не нужно бросать потерявшее ход судно на растерзание врагу: могут чиниться и на ходу, обязательные для конвоя шесть узлов маленькие, но мощные кораблики обеспечивают.