За самолеты, которые весь светлый день висят над конвоем — не тремя эскадрильями, но хотя бы парой — даже отсемафорил удовольствие ратьером.

Косыгин понемногу приспосабливается к ритму жизни эскортного авианосца: ночью спи урывками, от тревоги до тревоги, днем нужно учить авиагруппу — и учиться самому управлять ею с борта корабля. Михаил шутит: он вроде киплинговского «солдоматроса», моряк, а также пилот. Для того и нужен, чтобы командовать одновременно кораблем и его главным оружием, тремя эскадрильями самолетов, с островной надстройки. Командир авиагруппы в советском варианте — человек летающий, рассчитывать, что он во всякое время останется на борту, нельзя. Остается умение мгновенно засыпать хотя бы на несколько минут, днем — самые злые папиросы, какие удалось сыскать. Термос с кофе идет в ход ночью, когда здесь, на мостике, курить нельзя.

Огонек демаскирует.

Разговаривать — можно. Опять же, практика в языке. На «Атине» почти все, кто не летает, греки. Да и получше понять, как мыслит твой старший помощник, никак не лишнее дело. И нелегкое.

Скажи кто Михаилу Косыгину полгода назад, что вскоре он будет командовать греческим авианосцем, при этом вахтенный штурман окажется настоящим, кондовым фашистом — счел бы несмешной шуткой. Совершенно невероятное сочетание!

Тогда, полгода назад, Косыгин твердо знал, что Греция — буржуазное государство, и советскому человеку на греческой службе делать нечего.

Флот Греции авианосцами не располагал. Коммунист с фашистом на одном мостике — уже анекдот, причем политический. Разве что в рукопашную им схватиться…

И вот, любуйтесь: ночь, мостик первого и пока единственного авианосца советской Греции, позади дышит теплом единственная труба, спереди лупит по лицу мерзейший втречный ветер — а рядом стоит искренний почитатель диктатора Метаксаса, немного каратель и самую чуточку палач. И на физиономии у него прописано не желание вцепиться в горло командиру-краснофлотцу, а тоска по недоступной до утра сигарете.

Симпатичный, компанейский человек, душа кают-компании. Матросы говорят, от него даже наряды вне очереди получать не обидно — только стыдно и всем, кроме проштрафившегося, смешно. Личное дело — залюбуешься.

Круглый сирота, родителей не помнит, фамилия понтийская: Аманатидис. Сколько себя помнит, столько и по морям ходит, в военном флоте с пятнадцати, юнгой, матросом, старшиной. В тридцать пятом, когда большая часть греческого флота восстала против фашистской диктатуры Метаксаса — арестовал офицеров, отбил три абордажа со стороны других кораблей.

Потом — расстреливал, сперва — попавших под горячую руку пленных, потом — мятежный эсминец. Активный член метаксистской молодежной организации, направлен в морское училище, вышел штурманом. После чистки на флоте карьера шла быстро. Служил на старом миноносце, потом на новейшем, на «Базилиссе Ольге», под командованием тайного коммуниста, Теологоса Стратоса, отчего переворот решительно поддержал.

Как говорит он сам: «Неважно, какие партии. Важно, какие люди.»

Пожалуй, его можно назвать бывшим фашистом.

Так же, как наркома флота Галлера — бывшим царским палачом. В девятьсот пятом, в первую русскую революцию, Лев Михайлович во главе морской роты давил волнения в прибалтийской глубинке. В популярных книжках поминают трогательное: как царский офицер отпустил матроса-коммуниста вместо того, чтобы расстрелять. Что поделать, Лев Михайлович и Гегеля, и Маркса с Энгельсом к тому времени прочел в оригинале, и убивать хорошего, по его мнению, парня за то, что он сторонник некоей экономической теории, лейтенант Галлер счёл излишним. Эстонским крестьянам, палившим усадьбы немцев-помещиков, так не повезло. Хотя и там морские роты больше пороли, чем вешали.

Через двенадцать лет будущий нарком сделал другой выбор. У грека все получилось куда быстрей.

Греческий помполит в характеристике пишет: Аманатидис склонен к волюнтаризму и авантюризму. В беседе с глазу на глаз уточнил, что этот грамотный и профессиональный офицер склонен искать себе опору в виде сильной личности. Вождя. Сперва таким для него был Иоаннис Метаксас, фашист — и Аманитидис был фашистом. Диктатор умер. Место кумира занял адмирал Стратос — и офицер пошел за ним.

Сейчас Аманатидис отчего-то мрачен. Подозревает командира-коммуниста в недоверии? Устал от вечной невозмутимой веселости? Или тень на лице — всего-навсего от подсветки компаса?

Косыгин подавил ухмылку. Он командир, а мысли у него старпомовские. Теперь никогда не избавится от привычки просчитать чужую душу.

— Что за отметки сорвали нашего командующего вперед? Ваше мнение?

— Мое… — штурман убирает руки с приборной тумбы, задумчиво теребит подбородок. — Пожалуй… «Шарнхорст» и «Гнейзенау». В крайнем случае — любой из них и «Адмирал Шеер».

Косыгин чуть прищурился. Ход мыслей бывшего фашиста ему нравится.

— Обоснование?

— Это худший вариант. Засветки большие, на десять-тридцать тысяч тонн, одна меньше другой, ход узлов так пятнадцать… Я обязан предполагать, что это большие боевые корабли, идущие экономическим ходом. Тогда это линкор и крейсер. Я обязан допускать возможность ошибки оператора или прибора. В худшую сторону — выходит, два линкора. Опять же, я должен предполагать, что это противник. Итальянцев я здесь не жду, значит, здесь оба немецких линкора.

Косыгин кивнул. Потому адмирал и вышел вперед на линейном крейсере, а не послал на разведку эсминец.

— Есть одна тонкость, — сказал он. — Но для нее нужен радиоуловитель…

Ждать, пока снизу не доложат о внезапном прозрении, пришлось пятнадцать минут. Много, но не критично: до возможного боя остается еще минут двадцать пять. Радиоуловитель, наконец, рассмотрел противника, но с размером отметок определиться так же точно, как на «Фрунзе», не вышло. Увы, способность читать всплески на двух экранах разом — скорее искусство, чем наука. На флагмане и специалисты лучше, и сам Ренгартен имеется… Для «Атины» и грубая оценка: «десять-тридцать тысяч тонн, две цели» — достижение.

Скоро удалось понять, что курс и скорость у целей прежние.

Косыгин, положив трубку, ухмыльнулся — широко и, спасибо темноте, зловеще.

— Вот оно. Поведение отметок без изменений.

Штурман отметил позиции противника на планшете.

— Они не видят наших, — сказал. — Или у них радиоуловителей нет, тогда я ошибся, и слава Господу. Или у них техника и операторы хуже, чем у нас.

Косыгин помнит: у «Шарнхорста» и «Гнейзенау» должны быть радиоуловители. На последних британских фото они щеголяют характерными «кроватными сетками» на мачтах. Если это они, то они должны видеть «Фрунзе». Они — наверняка — тоже рассматривали снимки, только не свои, а греческого линейного крейсера. Они знают, что он их видит, но могут делать вид, что не видят. Хотят показать: «мы — не мы»?

Старая игра.

«Мы знаем, что вы знаете, что мы знаем, что вы знаете, что мы…» Продолжать можно до бесконечности. Кто не угадает, когда пора закончить — рискует получить внезапный залп в упор, с дистанции, на которой броня — картон.

Ухмылка Михаила Косыгина становится еще шире, не до ушей уже, а за уши. Он знает: командующий не просто любит такие игры. Он в них всегда выигрывает, с самой Гражданской.

30 марта 1940 года.

Атлантический океан, линейный крейсер «Фрунзе».

05.03.

Первый удар линейный крейсер нанес не снарядами — прожекторами. Нужно было увидеть тихих гигантов — если враги, ударить раньше, чем они, если союзники — удержать руку. Хорошо, у старшего артиллериста не дрогнул палец на спуске.

В перекрестии лучей — не боевые корабли, а здоровенные танкеры под норвежским флагом. Один чуть больше, другой поменьше. Понятно, почему идут не в составе большого конвоя — с их скоростью так безопасней.

Вот адмирал с облегчением и разочарованием выдыхает:

— Союзнички.

В боевой рубке «Фрунзе» разом становится тепло, даже жарко. Сухие хищные лица становятся мягче, кое-кто щеголяет улыбками. Шорох неуставных фраз. Боя не будет, и кто-то уже сочувствует союзнику, которого напугали, и который — как докладывает пост радиоперехвата, уже отбивает в эфир свое «RRR». Остановлен надводным рейдером, координаты. И надо бы представиться, пожелать спокойного плавания…