— Город или богиня?

Иностранцы даже не спрашивают. Экипаж привык. Помполиты используют путаницу как повод, чтобы разбавить доклады о проблемах личного состава делом скорее веселым, чем беспокоящим. Да, помполитов на авианосце два. Один окормляет моряков, другой летчиков.

Корабельный — грек.

Авиационный — советский доброволец, достался апвиагруппе в наследство от штата полка.

Сейчас в салоне Косыгина — помполит по корабельной части. Архетипичный образец современного грека: чернявый, носатый, шустрый. Мундир на нем — что на ишаке седло: и великовато, и несуразно, но к месту. Что очень характерно для нынешней Греции — член партии с ноября сорокового, то есть вступил после переворота. До осени — один из руководителей профсоюза моряков загранплавания. Пять лет назад Метаксас профсоюз запретил, но тот преспокойно продолжал работать, только штаб-квартира переехала в Лондон.

Сейчас уже бывший эмигрант рассказывает, что с интересом узнал от коллеги, что означает слово «осина», которым советский товарищ, капитан третьего ранга Нелаев именует корабль. Устюжанин, окает, как дышит.

— В Греции тоже можно различить уроженцев разных мест — по выговору. Я был рад узнать, что игра слов не несет отрицательного смысла, но теперь, похоже, его акцент прорезался почти у всех добровольцев. Мой русский коллега уверяет, что это нормально, но…

— Это не нормально, — сказал Косыгин. — Это хорошо. Военные моряки часто дают кораблям дурацкие прозвища, а потом переживают из-за суеверий. Вот у англичан «Корейджес» и «Фьюриес» прозвали «Аутрейджесом» и «Спьюриесом», и что? Оба потоплены, причем если «Храбрый-Возмутительный» только раз, то «Гневный-Фальшивый» дважды: и тот корабль, что вступил в войну, и тот, что спустили ему на замену. Право, пусть лучше каламбурят про богиню-воительницу или дерево. Дерево не тонет.

И улыбнулся.

Помполит «от греков» всплеснул руками.

— Как я завидую своему советскому коллеге! У него — отборный личный состав, объединенный единой общей идеей, я же должен находить слова для метаксистов, буржуазных либералов и коммунистов одновременно. Приходится учитывать искренне верующих христиан и тех, кто такими старается выглядеть, скептиков-агностиков и воинствующих атеистов. Сейчас всех держит в строю ненависть к внешнему врагу, но каждая трещинка — лишняя. В экипаже многие считают осину проклятым деревом. Повесился Иуда, выдала Богородицу при бегстве в Египет… А ведь им, наверняка, новое прозвище корабля переведут. Да еще с антирелигиозными проповедями!

Косыгин встал. За дверью командирского обиталища, как и положено, скучает вестовой. На парня приятно смотреть: форменка советского образца, бескозырка не с дурацким помпоном — с ленточкой. На ней — золотые буквы.

«Αθήνα»

Еще вчера было: «Добровольческий отряд».

Успели!

Вестовой, разумеется, грек — как все, кто не имеет отношения к самолетам. Косыгин немного владеет эллинской речью. Не Гомер, но на короткий приказ его знаний хватает.

— Вышеславцева ко мне. Быстро.

Вспомнился помполит с «Фрунзе», мало того, что отменный знаток человеков, так еще грек. Этот бы доводил генеральную линию до коллеги на родном, а не на английском. Пожалуй, Иван Патрилос подмял бы любого из нынешних политических наставников личного состава, и работу за них двоих сделал бы проще — так у мощного мотора лобовое сопротивление меньше, чем у двух послабей. Но если такого зверя нет в наличии? Значит, два помполита должны работать вместе, задача у них одна, хотя методы почти противоположные. Наш работает с неплохо спаянным коллективом, у которого за плечами есть победоносная война. Он огранивает алмаз или точит клинок. Грек — пытается залить кучу камней цементом, чтобы хоть не развалилась.

Ничего. У двухмоторного «груммана» пропеллеры вращаются в разные стороны, но так выходит даже лучше.

— Сейчас придет Вышеславцев, — сказал Косыгин. — И вы с ним договоритесь. Не как «с советским коллегой», а как с боевым товарищем, командиром с вашего корабля, только из другой боевой части. Вам, хотите вы или нет, придется учитывать фактор советских добровольцев. «Проповедовать» они перестанут, такую задачу я перед Вышеславцевым поставлю. Но… вот вы в курсе, например, что есть левый и правый уклон? Или — как поддерживать веру в курс на социализм при визите в процветающее буржуазное общество, которое выставляет напоказ не язвы, а прелести? Вот скажите, если основной разговор в кубрике крутится вокруг сравнения качества кормежки на американском авианосце и на нашем, обсуждение, чья форма удобней и разное такое — это хорошо или плохо?

— Я сказал бы, что это обычно, но… Для советского корабля это не так?

— Для советского корабля это почти катастрофа. Для помполита, если он не только что назначен — признак полностью проваленной работы.

Грек задумался.

Косыгин почти услышал, как в мозгу профсоюзного вожака со звоном разлетается левацкая картина мира — точно в нее, хрустальную, залепили из главного калибра.

— Это если сравнение не в пользу советского корабля? — уточнил грек. В черных глазах таяла надежда оставить хоть что-то от прежнего мира.

— В любом случае, — отрезал Косыгин. — В любом. Потому что — вещизм. Не идеи, а жратва, барахлишко, деньжата…

Помполит о греков почесал нос.

— Но в этом смысл профсоюзов. В этом смысл социализма! Хорошая жизнь для трудящихся.

Косыгин хмыкнул.

— У капиталиста всегда больше. Больше, чем у крестьянина, рабочего, командира авианосца, в конце концов. И какая шкурнику разница, что в обществе стало чуть лучше всем? Он хочет себе… Да, пока предел мечтаний призванного из деревни парня — форменка шикарней, чем у матроса американского флота и сытная кормежка трижды в день, опасность невелика, это мы обеспечиваем. Пока предел мечтаний комсостава — большая квартира с обслугой, а после отставки уютный домик на южном побережье, это тоже допустимо. Увы, чем дальше, тем больше шанс, что любовь к вещам заставит человека предать… Потому в социалистическом обществе человек должен любить справедливость. Или Родину. Или море. Или, на худой конец, власть.

Для человека, который вдруг выяснил, что вместо идейных союзников работает, скорей, на политическую противоположность, грек держится молодцом. Даже шутит, хотя и вымученно.

— Жену-то хоть любить можно?

Косыгин ухмыльнулся.

— Нужно. Для того нам и положены золото на рукавах, и квартиры с домработницами, и домики у моря в перспективе.

А еще для того, чтобы не приходилось думать о неположенной ерунде, именуемой бытом и целиком сосредоточиться на службе.

20 марта 1941

Норфолк, порт, авианосец «Афина».

Косыгин идет вдоль строя — рука в белой перчатке прижата к виску, шаги стучат сухо, точно на каждом шаге каблук загоняет в палубу гвоздь. В голове неожиданно тяжело, помимо очерёдности положенных уставом действий, в висках тяжело крутятся мысли. Новый командующий совсем не похож на Лаврова, что выиграл бой у Салоник. Тому в голову бы не пришло перед выходом в поход устраивать смотр с построением команд. Врага били без надрыва, даже топиться собирались, был в бою такой вариант, и то в рабочем порядке. А здесь… Страсть, порыв, семафорный сигнал: «Экипажу поднять настроение». Зачем? Оно и так не низкое. Только-только выбрались со снулой, в оранжево-зеленых нефтяных разводах водицы порта, как — на тебе, стопори машины, от линейного крейсера отваливает катер под адмиральским флагом.

Команда — во фронт, командир докладывает и занимает место за правым плечом командующего. Тот вполоборота обернулся к строю, разглядывает комсостав. За добрых три месяца в порту не озаботился. Было, вызвал Косыгина, прямо сказал, что в воздушной войне ничего не понимает и не собирается, потому все на командире авианосца. Принижать полезность что корабля, что его командира, адмирал не собирался. Сказал: