«Государственная граница восстановлена на всем ее протяжении!»

Фронт медленно ползет по Албании — на север.

В советских газетах — сводки с далекой войны.

«Сегодня, 12 декабря 1940 года, армия республиканской Греции вела бои на следующих направлениях…»

Мелькают названия мелких албанских местечек, но среди них — порт, который найдется на приличной школьной карте.

Влора.

Один из двух портов, в которых выгружаются войска агрессора. Возьмут его греки — враг, считай, ослаб наполовину.

Настолько лучше, что появляется заманчивый, негаданный, невероятный шанс — обойтись без большой войны! Ренгартен, этот живой арифмометр, щедро отметил этой вероятности процента три, если ничего не делать.

Всего и нужно, чтобы совпало несколько событий.

Чтобы греки до весны выбили итальянцев из Албании напрочь.

Чтобы англичане вычистили последних фашистов из Африки.

Чтобы белофинны, что дрожат под прицелом батарей полуострова Порккала-Удд, не посмели пожертвовать столицей ради нового похода на Ленинград.

Чтобы японцы поглубже увязли в Китае и не нанесли удара по СССР на Дальнем Востоке.

Чтобы все это — произошло одновременно, и при том в головах нацистов осталось хоть немного здравого смысла. Если они после всех побед начали считать одну свою дивизию равной десятку любых других — не поможет даже это, и серая волна хлестнет через советскую границу.

Тогда уже Союзу понадобится помощь — так же, как сейчас она нужна Греции. Суда из Соединенных Штатов повезут автомобили, танки, каучук — а может быть, и дивизии экспедиционного корпуса. Эти транспорты должны дойти — сквозь враждебные моря. Их нужно защитить, в том числе от угрозы с неба и из-под воды.

Страшнейший враг подводной лодки — самолет.

Страшнейший враг торпедоносца или бомбардировщика — истребитель.

Нужны палубные самолеты — с ними ясно, лицензия и закупка небольшой партии, чтобы было на чем воевать, пока свои самолеты не поспеют.

Нужны корабли, которые понесут самолеты — авианосцы. С ними тоже все решено.

— Ты уже получил новое назначение? — спрашивает брат.

Косыгин кивает.

Нарком и морской командир сидят на кухне. Папиросный дым струится под потолок, расплывается над ситцевым абажуром. Утро: заседания закончены, указания получены и розданы. Жена Косыгина-младшего спит, хотя ей скоро вставать. Брат сегодня вообще не заедет домой — пару часов покемарит на диване в кабинете, и только.

Что ж… Поставить самовар есть кому. Когда муж — командир большого боевого корабля, а жена — авиаконструктор, при молодой семье неизбежно появление нянечки и домработницы. Вот последняя сейчас и обихаживает дальнюю родню. Брать в дом совсем чужого человека — зачем, когда есть свои?

Для нее Михаил и его старший брат — не высокое начальство, а вечно голодные мальчишки, которых нужно подкормить вкусненьким.

Михаил после того, как женился, привык ко многому — даже к тому, что халат с подштанниками удобней и приличней выслуживших срок рабочих брюк, но заявиться вечерком на кухню, принять из добрых рук большую тарелку борща — у тарелки с краю щербина, она горячущая, в ней борщ и грелся — в багровом, с масляными блестками, вареве, островом красуется сметана, ко всей этой роскоши прилагается толстенный ломоть хлеба и зубок чеснока… Сказка! Елена таких выходок не понимает, но и не возражает. Привычка как привычка. Иным работать помогает запах гнилых яблок в ящике рабочего стола, а тут всего-навсего борщ с чесночком. Ее больше радует, что муж с прохладцей относится к «беленькой» — у Косыгиных семейное. Вот крепкий чай, из самовара, с дымком — это по ним. Лучше — такой горячий, чтоб еще пузыри шли!

Вот такой они сейчас и прихлебывают. Старший придерживает ложечку пальцем, младший вынул, положил на блюдце.

— Назначение получил. Еще одиннадцать дней дома, потом море.

— Я вот тоже… Море хоть теплое? — точней брат не спросит, но всяк знает, в теплых морях теперь война.

— Холодное. Айсберги обегать.

В зимней Атлантике их немало. Еще там есть немецкие подлодки, но идти доведется северней, вдоль ледяной кромки. Там нейтральная зона — сперва, до долготы Шпицбергена включительно, советская, за ней американская. Галлер дал ему выбор: в Америку должны были выйти два корабля. Оба насквозь гражданские, оба — пассажирские лайнеры. Один советский, хотя совсем недавно ходил под испанским флагом. В их Гражданскую кораблик ходил из Барселоны в Одессу, людей возил, а если назвать вещи своими словами — эвакуировал население, точно шлюпка с тонущего корабля. Принцип тот же: дети и женщины вперед. Мужчин, остатки каталонской армии и всех, кто сумел добраться до Франции, лайнер вытаскивал из Марселя уже под советским флагом. Республика успела его продать СССР буквально за неделю до признания режима Франко. По закону — наш, кто так не считает, внимательно смотрит в стволы крейсерам эскорта и думает еще раз.

Людей вывозили не только в Союз. Победители-фалангисты недосчитались примерно трех миллионов человек, Штаты приняли полную квоту испанских эмигрантов — сколько-то десятков тысяч, два миллиона устроились в Мексике и вокруг, один достался СССР — в основном те, кто уезжал уже после падения северной и центральной зон, в последний год борьбы. Тут как раз подоспел Карельский перешеек — без финнов. Ходят слухи, что там хотели сделать каталонскую автономную республику, но беженцы отказались. Заявили, что своя республика у них есть, и они в нее вернутся.

Вместе с эмигрантами СССР достался большой, красивый, быстрый корабль. Будь в мире спокойно, возил бы себе пассажиров на линии Ленинград — Нью-Йорк, а то и Владивосток — Сан-Франциско. Во время войны пассажирский лайнер не нужен. Нужен войсковый транспорт, госпитальный корабль или…

Конвойный авианосец. В конце декабря, под самый новый год, бывший испанец уйдет в Америку — превращаться из мирного судна в боевой корабль.

Косыгин будет на нем — пассажиром, и только.

Командовать этим конвойником доведется другому.

Есть еще один лайнер, побольше, только не испанский.

Из греческого «Неа Эллас» должен получится куда более крупный авианосец.

Но брат поминал уже свое назначение!

— А тебя куда?

— Можно сказать, что на транспорт. Я пока больше присматриваюсь и планирую, назначат, наверное, весной.

«Наверное, весной…» И чуть насупился.

Михаил просчитал недосказанную часть ответа.

«Наверное, весной» значит: «когда начнется война». И «если» — только шансов открутиться маловато.

3 марта 1941

База ВМФ США Анакоста

Первый, после короткого ненастья, день летной погоды. Ветрено, на пяти тысячах метров начинаются кучевые шапки облаков. В небо уходят четыре самолета — зачем разносить испытания во времени, когда испытателей достаточно? Одновременные полёты наглядней.

В воздухе три командира эскадрилий и американец-инструктор, Косыгин и Колокольцев глядят снизу, из диспетчерской. Они там не одни, рядом снежно-белая голова начсвязи советской эскадры. Тоже следит за самолетами, но то, что он говорит, вычеркивает из конкурса сразу две модели.

— «Брюстер» и старшая модель «Груммана» уже производятся, скуплены англичанами. Обеспечить заказ будет сложней, чем в случае нового производства.

— Принято к сведению, Иван Иванович.

На деле «старшие модели», то есть самолеты середины тридцатых, Косыгин и сам брать не собирается. Если бы речь шла о покупке нескольких машин для одного похода и боя — другое дело, но раз речь идет не только о авиагруппе авианосца, но о лицензии на производство, брать нужно самое новое и интересное. Так что из четырех образцов, что крутятся в воздухе, на деле в конкурсе участвуют два. «Обратная чайка» и двухмоторный «кошколет».

— Надо потом поменять летчиков самолетами, — говорит Колокольцев, — и пусть отлетают ту же программу. А то Николай Николаевич у нас все-таки штурмовик.