— Четыре и один Лавочкину? Посмотрим.

Нарком раскрыл папку с проектами, но не листает. Знает наизусть. Лев Михайлович не столько флотоводец, сколько флотостроитель: его дело построить правильные корабли под правильные задачи, выучить команды, а в бой эскадры поведут другие. Так он и самолеты выбирает.

Морской истребитель берегового базирования: прототип уже есть, летает. Характеристики неплохие, но ниже тех, что были в заявке. Спрашивать Поликарпова, в чем дело, не нужно, все есть в бумаге, все знакомо. Обещанного перспективного двигателя нет. Прототип летает с другим, который в серии с октября. Тот больше диаметром и уступает в мощности. У него лишь два плюса.

Первый: он есть.

Второй: истребитель с этим двигателем показывает вполне пристойные характеристики.

Не великолепные, как в заявке, просто годные. Не стать ему лучшим истребителем мира, но рубиться с любым противником, что только может появиться в небе до зимы следующего года — будет на равных.

Нарком ставит на странице жирную галку.

— Этот. Довести до ума с тем двигателем, что на прототипе. Появится новый мотор — хорошо, планер будет уже в серии, и переделок под него будет мало. Нет — нет, будем воевать на том, что есть.

Нарком сдвигает страницы ногтем, точно карточную колоду. Странный покер, в котором нарком выбирает комбинацию — но ее вес покажет война.

— Этот. И этот.

Тяжелый торпедоносец. Самолет укороченного взлета-посадки, он же легкий штурмовик и противолодочный.

— Установку новых двигателей на уже стоящие в производстве модели считаю нужным доверить товарищу Лавочкину. Он же у вас специалист по прочности?

Поликарпов такому обороту не рад, но куда ему деваться? Соглашается, а руки суетятся в папке с проектами, загибают уголки: там, где двухмоторный пикировщик и там, где палубный истребитель. Ждет реакции Косыгина и Чкалова. Должны же они понять, что такие машины нужны флоту!

Косыгин сидит истуканом. Ему хочется всего и побольше, но он знает и генерального конструктора, и его людей. Они частенько увлекаются, гонятся за двумя журавлями в небе. Обычное свойство творцов. Николай Николаевич тем и хорош, что, хоть и воспаряет мыслью высоко, землю видит. Его машины приспособлены к производству на советских заводах советскими людьми, а не американцами или старшими братьями с Марса, у которых давно коммунизм. Генеральный помнит о цифрах добычи алюминия, о точности станочного парка и количестве квалифицированных мастеров. Забывает — о том что ему, Поликарпову, надо временами спать и отдыхать, да о том, что в сутках всего двадцать четыре часа. Хуже того — кто работает с ним, забывает тоже! Что ж, Галлер и Косыгин напомнят. Чкалов не удосужится, ему самолеты нужней. Вот и теперь — приметил завернутые углы, подал голос.

Аккуратно, вежливо, но непреклонно.

— Палубный нужен.

Сейчас за спиной капитана первого ранга возник призрак человека, который ему, поволжскому парню, воздушному хулигану, мировой знаменитости — верит. Мало кому такое доверие, мало, пальцы одной руки загибать — останутся.

Лев Михайлович кивнул. Сейчас говорит начальник тактического центра, но голосом вождя.

— Палубный нужен, но второсортная поделка, вроде «Си Харрикейна», у которого крылья не гнутся, советскому флоту не нужна. Тратить силы и талант советских инженеров на изобретение велосипеда не считаю возможным, они и так заняты. Потому мое решение: на первую модель палубного истребителя взять лицензию в США, с тем, чтобы последующие разрабатывать самим. И чтобы на нем было все! Складывающиеся крылья, гак, низкая посадочная скорость, не помню, чем ее достигают — закрылками? И про убирающееся заднее колесо, Михаил Николаевич, не забудь. Забудешь — наш Генеральный тебя больше к прототипам близко не подпустит.

Нарком улыбнулся. Криво. Это не сарказм, у Галлера лицо не дружит с симметрией. Не раны, не яд, как у Ренгартена — просто такой родился.

История с задним колесом проста и логична.

Год назад Советский Союз перекупил под носом у финнов партию брюстеровских Эф-два-А. Пятьдесят машин — много, валюту было жалко, но фирма разрешила допуск советских инженеров в цеха. Техпроцесс, благодаря которому вагоностроительная фирма строит вполне приличные истребители, стоил заказа небольшой, по советским меркам, серии. Отчета инженеров в СССР ждали больше, чем самих самолетов: надеялись изучить новые узлы, в том числе и замечательное хвостовое колесо, которое убирается внутрь фюзеляжа, гак, которым цепляют тросы при посадке на палубу… Не зря, было много интересного, но про крепление заднего колеса рассказали мало: обычное, на простейшей стойке, что намертво приклепана к фюзеляжу. Никуда не убирается, разве отстрелить можно. Про гак ни слова!

Машины, согласно заказа, поступили в исполнении «для наземного базирования». Американцы и исключили лишнее оборудование, выиграли вес, а с ним немного маневренности. Попытка получить ценные узлы бесплатно, за счет чужой лени, не удалась.

Придется их честно купить вместе с лицензией на палубный самолет.

Город кажется мирным. Жизнь, как обещано, становится лучше и веселей: по улицам летят новенькие, веселенькой желтой расцветки, такси, на улицах, несмотря на мороз, торгуют мороженым — и ведь расходится! Над городом торопливо водят стрелами башенные краны — ввысь поднимается Университет. Рассчитывают успеть, достроить до того как и рабочие, и бетон понадобятся для войны. Более «длинные» проекты отложены на неопределенное «после».

После войны.

Слова «война», как могут, избегают. К примеру, расписание, по которому теперь живет наркомат флота, именуют «усиленным». На деле оно военное: ночью работа, днем отсыпаются. Поздно вечером поступают суточные сводки от флотов, к утру их следует обработать и передать приказы.

Остальная страна этого замечать не должна. Но как утаить грозу, которую ветер несет к границам страны? Страницы газет теперь не шуршат или шелестят — грохочут тяжелой артиллерией, урчат моторами танков, визжат, как свалившийся в пике бомбардировщик. В стране предгрозовой воздух — несмотря на мороз, хочется распахнуть ворот, надышаться напоследок. Запомнить страну, город, людей — тех, что «до».

Может, потому сумел вырвать пару часов из плотнейшего расписания брат, ввалился — улыбается, а под глазами набухли мешки, в волосах седины прибавилось. Он уже не ждет и не надеется. Нарком текстильной промышленности уже воюет… Отрасль, что ли, мобилизуют?

— Греки твои здорово помогают, — сообщил. — У них почти вся промышленность по моей части. Хорошо благодарят за танки…

Люди радуются новинкам из дружественной заграницы и того, что с прилавков пропал товар от иных советских фабрик, не замечают. Хорошо, если и враг не заметит. Но даже если заметит — что фашистам еще делать-то? Брать Британию десантом, как наши взяли Хельсинки и Лерос? Так не получится. Если осенью сорокового не смогли, то сейчас, когда остров набит самолетами и дивизиями, шансов на успешную высадку нет. Остается у немцев одна-единственная дорожка, та, которую проторил Наполеон.

Так что — попрут.

Подождут, как ждали перед атакой на Францию: пока сойдет снег, пока реки вернутся в берега после разлива, пока подсохнут дороги.

Попробуют отвлечь, как французов и англичан с Норвегией. Натравили Финляндию — той надолго не хватило, Румынию удалось отбросить за Дунай и Прут упреждающим ударом, но японцы все еще рисуют на картах стрелки, что отсекают Приморье и перехватывают Транссиб. Италия лезет на Балканы… хорошо, греки держатся. Больше того — наступают!

Медленно, чуточку неуклюже — у них крепкая армия, но бедная, они еще не научились толком взаимодействовать с танками, с авиацией, им трудно управляться с большими артиллерийскими парками, но учатся союзники быстро. Первые победы они одержали еще до того, как пошла советская помощь — а теперь, чуют за спиной крепкий тыл, дерутся с огоньком, крепко и сноровисто. Афины, которым в первый день досталось от главного калибра чужих линкоров, уже видели, как бредут среди разбитых снарядами домов унылые колонны пленных — в порт, на погрузку! Топали сквозь брань, плевки, подчас и камни. Среди руин — выставка: трофейные пушки, пулеметы, обгорелые остовы самолетов и танкеток. Вот — очередь, длинней, чем в Мавзолей к Ленину. Греки, у которых при обстреле погибли родные, которые остались без жилья и ютятся в школах, больницах и отелях, спешат посмотреть на знамя разбитой в прах итальянской дивизии. Вечером — салют. По радио: торжествующий голос диктора: