На суше можно было бы упасть на землю. На боевом корабле — укрыться за броневой переборкой. Здесь — нет смысла. Палубы пассажирских кораблей для самых маленьких бомб — картон. Верхней не хватит даже для того, чтобы взвести взрыватель. Осколки придут снизу, и лечь на палубу — худшее, что только можно придумать.

— Наша. — сказал моряк. — Держись!

И — ничего.

Даже сотрясения.

Только продолжение «стежка» за кормой.

Моряк недоуменно смотрит на уходящий с набором высоты «Кондор».

— По всем приметам одна была наша… Повезло…

Вид у него виноватый, точно это он так неудачно бомбил корабль. Формально — нейтральный. Полез в карман, у него там пачка американских сигарет в двойной непромокаемой упаковке. Представитель армии — у этого вечно отсыревают — поднес огонек.

— Пара зенитных пулеметов была бы полезней, чем это… — пнул синюю полосу.

Нет нейтралитета в воюющих водах.

К делегации уже спешит один из помощников капитана, четвертый или пятый — тот, что отвечает за общение в пассажирами. Именно с ним обычно фотографируются на память. Именно он присутствует в корабельном ресторане на торжественных обедах и ужинах. Многие и считают его капитаном. Сейчас, впрочем, он всего лишь почетный гонец.

— Ваше превосходительство, господа… Бомба попала в курительный салон каютного класса. Не разорвалась. Капитан приносит извинения, но в связи с выяснившейся опасностью он вынужден вывести пассажиров на палубу, ближе к спасательным средствам. Это включает палубу первого класса.

Клио улыбается. От уха до уха.

— Мы — правительство национального единства. Передайте капитану, что на время опасности он может рассматривать нас как часть экипажа. У меня, например, есть опыт эвакуации людей из-под бомб и снарядов.

Это было в Салониках, три месяца назад.

Волна за волной прут трехмоторные бомбардировщики, в небе собачья свалка, своих самолетов не видно в море чужих, зенитки лупят на расплав стволов, с моря накатывается вражеская эскадра. То, что город тогда спас русский крейсер, неважно. Она получила опыт.

На что натаскан экипаж? «Соблюдать спокойствие, взять маленьких детей на руки, старших за руку, следовать к месту посадки, указанному в шлюпочном расписании?» К тому, что придется не просто спускать шлюпку, а организовывать ночевку на палубе для нескольких сотен детей, экипаж не готов. А ведь есть еще госпитали…

22.05. «Неа Эллас»

Больше всего хлопот доставили не дети, которых везут в эвакуацию, не раненые, а пассажиры первого класса. В особенности — пассажирки! Вокруг ночь, внизу зимние волны жадно холодят железные борта, высасывают из корабля тепло, машинное и человеческое. Во мраке прячутся чудовища, шевелят глазами на покрытых густой смазкой стебельках. Перископы ищут проблеск света.

Страшно.

Всем, Клио тоже. Бомб не боится, Черчилля не испугалась, но темнота — другое дело. Отгородиться бы от нее сталью переборки, победить электрическим светом, да хоть одеялом с головой накрыться! Под одеялом тьма — не чужая, своя.

Остается глушить страх делом. Хлопотать. Отоспаться можно днем.

Тут она и напоролась, не хуже, чем итальянские линкоры под Салониками.

Звучные слова: «ее превосходительство министр» — не позволят прожить лишнюю минуту в воде февральской Атлантики. Не остановят осколок — и женщину, которой взбрело, что другая крадет ее право заботиться о детях и мужчинах. Или наоборот, о мужчинах и детях. Тут у кого какая очередность.

Вот дамочка уцепилась за локоток своего драгоценного. У ног пары две девочки кутаются в одеяла. Море, февраль, ветер — корабль идет полным ходом, потому на палубе всегда дует. Шлюпка номер четыре, одна из первых. Женщины и дети.

— Вычеркните меня из списков этой шлюпки! Я останусь с мужем.

Девочки, значит, случись что, остаются одни. Дело не в том, что осиротеют. Дело в том, что до спасения им еще надо будет дожить — на шлюпке, среди холодного моря. Одним. Без матери, которая боится отпустить руку мужа.

— В шлюпке, к которой приписан ваш муж, мест нет, — говорит Клио. Она не знает точно, да это и не важно. — Но можно поступить так…

Чем хороша мода сорокового года — у пальто большие карманы, блокнот и карандаш в них не только помещаются, но и совершенно незаметны. Появляются в руках, точно ниоткуда.

Шелест грифеля.

— Отлично. Вашего мужа внесут в списки этой шлюпки. Девочек я пристрою в те, которые спустят позже, это их немного облегчит. Ребенок весит меньше мужчины.

На деле единственная шлюпка, местами в которой Клио может свободно распоряжаться — вельбот, который отвели делегации. В нем с десяток свободных мест, но его спустят после шлюпок с пассажирами. Она вовсе не собирается рисковать детьми. Клио надеется, что третья дочь в семье наконец попробует стать матерью.

Увы, та только крепче вцепляется в мужа.

— Не знаю, как вас и благодарить…

— Никак, — говорит Клио. — Лучше назовите имена дочерей. Не по метрике и шлюпочному расписанию, а те, к которым они привычны.

Она зла скорее на себя. Женщина, но за последние полгода наловчилась работать с железками куда лучше, чем с людьми. Последняя попытка.

— Ну, маленькие, идем.

Младшая девочка — Ирини, дома Рена, пять с половиной лет, держится за мать. Даже зажмурилась, так отпускать не хочет. Старшей, Теодоре, восемь лет. Она возмущается:

— Я большая!

— Раз ты большая, Дора, то бери сестру за руку, и ступай за мной. Нам все шлюпки левого борта обходить…

Та важно кивает и тащит за собой сестру.

Клио все еще надеется, что ее окликнут. Напрасно.

Клио продолжает обход палубы. Вот зона каютного класса — сейчас на месте для прогулок обустроился госпиталь. Обычные люди. Носилки, раненый доброволец-американец улыбается:

— Мне везет. В госпитале навещала королева Елизавета, здесь вы… Будет что дома рассказать. Можно попросить автограф?

Снова блокнот. Короткое: «Выздоравливайте поскорей. К. Р.» Впрочем, можно было что угодно написать — вряд ли американец читает на демотике. Вокруг другого — медсестры, приписанные к шлюпкам матросы, другие раненые. Не слишком умелый испанский бой на гитаре. Слова чужие, песня знакомая. Знакомая любой стране, в которой стояли концлагеря.

«Болотные солдаты».

Мрачная. Но боевая!

"Пусть мы будем сидеть в болоте,

Но вернемся в СВОЮ страну".

Американцы с крылышками летного состава на форме возвращаются домой. Им не пришлось брести в плен под конвоем, как многим из тех, кто сражался с фашизмом за Испанию, за Польшу, Норвегию, Бельгию, Голландию, Францию. Воздушная битва за Англию выиграна. В том числе и летчиками-добровольцами. Они помогли соседу, они едут на мирную родину. У греков такой возможности нет.

Сражение за Грецию лишь начинается, и не только для людей. Ладный, вместительный, удобный «Неа Эллас» последний раз везет пассажиров через океан. Лайнер назначен к переделке во вспомогательный авианосец. Скоро белоснежную надстройку с комфортабельными каютами срежут по главную палубу, на ее месте поставят коробку самолетного ангара. Грузовые отсеки, в них сейчас фаянс из белой валлийской глины, шотландская шерсть да бочки с выдержанным виски, станут погребами для бомб или хранилищами авиатоплива. А на месте прогулочной палубы будет полетная. На которой временами тоже будут толпиться люди, но уж светской беседы никто не заведет!

Шлюпка номер шесть. Очередная пассажирка.

Молодец, умеет вообразить стены в модных обоях — синеву лаванд и лимонную желтизну, хрустальную люстру, свет на десять тысяч свечей вместо беззвездной черноты… А прогулочная палуба на лайнере ничем не хуже лучшего паркета. И на Клио, верно, видит вечернее платье, а не теплое пальто да неистребимый шарф.

— Отвратительный ветер, милочка… Как я вам сочувствую! Вам надо дочерьми заниматься, а приходится тянуть мужской воз.