Еще несколько фраз. Возмущенный голос командира авианосца слышно и в кабине с захлопнутой дверцей.

— То есть как нельзя испытывать на штопор?

— Испытывать можно, сэр. Вывести из штопора — нельзя.

Косыгин спокойно, даже чуточку демонстративно перечеркивает наброски плана испытаний. Верно, вооружения нет, самолет не выходит из штопора… К приемке явно не готов.

— Вылезайте, Александр Нилович. Нам еще седьмой аппарат смотреть.

Переходя к седьмому прототипу, командир авиакрыла оглядывается. Эта штуковина была так похожа на самолет. На красивый самолет!

Внешне.

Советская делегация стоит и смотрит. Все молчат. Колокольцев прикрыл длинное лицо рукой. Командир корабля, напротив, заложил руки за спину и склонил голову набок, точно ворон, что собирается выклевать кое-кому глаза. Видимо, тому, кто надоумил греков поискать оружие получше советского.

Командиры эскадрилий и вовсе застыли, как актеры в финале «Ревизора». Истребитель Нелаев еще не решил, как ему реагировать на то, что он видит, и решит, верно, нескоро. Штурмовик Чучин согнул указательный палец правой руки в знак вопроса, прижал его к подбородку и рассматривает самолет, точно творение скульптора-футуриста. Пикировщик Валльян улыбается — удивительно глупо для его породистой физиономии. Точно прыгнул без парашюта, приземлился на темечко, и с тех пор так и ходит…

Даже американец-инструктор приподнял плечи, словно оправдывается: мол, не я проектировал этот паноптикум. Дар речи он обретает первым.

— Я видел их первую модель, ее в трубе продували, я тогда еще на «Брюстер» работал. Она была… нормальной.

Молчание. Слышно, как ветер колышет траву рядом со взлетной полосой, слышны шаги техников, далекий рокот мотора бензозаправщика, что принимает топливо. Даже шелест звездно-полосатого флага.

Первым очнулся, как и положено, командир корабля.

— Ваши мнения, товарищи.

Сказать нечего.

Но Колокольцев находит несколько слов, цензурных, но точных.

— У него прикус неправильный.

Александр Нилович — собачник. Но его слова абсолютно подходят к самолету.

Что еще можно сказать?

Разве, как Валльян, перестать улыбаться и возразить:

— Товарищ капитан второго ранга, вы ничего не понимаете в кошках. Для перса — хорошая морда. Породистая!

Американец уже поднял плечи — теперь пора бровям на лоб выползти.

— Как вы угадали, что это груммановская машина?

Та самая, которую должен был оттенить дикий кот «Уайлдкэт». Такова традиция: у Груммана все истребители — «коты», как у «Кертисса» все истребители — «ястребы», а пикировщики — «зимородки».

Капитан-лейтенант Валльян улыбается шире прежнего, того и гляди, рот порвется.

— Морда у него кошачья. Точно фюзеляж ухватил крыло за шкирку и тащит в новое логово, как котенка…

Командир авианосца молчит. В голове стучатся крамольные мысли: что если отбить в Москву запрос с разрешением ограничиться лицензией лишь на некоторые узлы, без которых нормального палубного самолета нет и быть не может, а саму машину пусть сочиняет товарищ Поликарпов. Генеральный конструктор морской авиации этого действительно хочет.

Только разреши.

Только разрешать — нельзя!

Михаил Косыгин прикрывает глаза. Вспоминает.

9–12 декабря 1940

Москва, наркомат флота

Косыгин увидел ее, еще когда спускался по трапу — короткому трапу пузатого пассажирского самолета. Она стоит среди редкой толпы встречающих, но все равно отдельно, рядом свободного места не то чтобы много — оно заметней. На голове круглая меховая шапочка, шубка — нараспашку, руки — по локоть спрятаны в муфту. Мерзнут! Одесса — не Греция. Крохотным лапкам Елены Косыгиной достаточно. Странно: сама не мерзлячка, а руки стынут.

Она не бросается мужу навстречу, не сжимает в объятиях. Все, что себе позволяет жена морского командира, — улыбку. Шальную, широкую, но не жабью до ушей. Елена умеет улыбаться всем лицом — и тогда в ее улыбке можно утонуть. Она это знает, потому и не торопится, размеренно шагает навстречу, проверяет: Миша все еще тонет? Да! Точно поймал четыре торпеды в один борт. Это главное. Значит, действительно вернулся — к ней. Схватил за плечи сильными руками, разглядывает — восторженно и хищно. Это счастье — все его?

Счастье лезет в сумочку, показывает две длинные бумажки.

Билеты.

«Одесса-Москва», «мягкий» вагон — так деликатно обозвали в СССР бывший первый класс. Ехать почти сутки, день и ночь — и ни попутчиков тебе, сейчас совершенно лишних, ни ребенка, как дома. Михаилу захотелось ухватить жену на руки — и так нести до вагона. Увы, нашивки капитана второго ранга для таких выходок, что кандалы: или сбрасывай, или не дергайся. Все человеческие реакции зажаты в тисках между «старорежимно» и «недостойно высокого звания морского командира».

Что он успел заметить в Одессе, кроме жены?

Ничего.

Москва — другое дело. Встретила хрустом снега под ботинками, морозцем, что тыкается в ворот пальто. Михаилу хочется обнять жену, но он привычно предлагает руку. В ленинградском политехническом, потом и в КБ, у Елены было прозвище: «Градина». Маленькая, быстрая, злая, холодная — это про нее? Ту, чьи ладони греют даже через толстую ткань форменного пальто? Кто мог такое придумать? Разве активисты комиссий по чистке. Верно, руки чесались уничтожить девчонку из семьи «бывших людей». Вышвырнуть из комсомола, из института, из города. За то, что называет неуча — неучем, дилетанта — дилетантом. Да просто — учится лучше!

Анкета у нее та еще, только напротив всех сомнительных пунктов хлещет резкое, как расстрельный залп, кровавое, как лед перед мятежным Кронштадтом: «Ледяная звезда». Не орден, даже не медаль. Значок, который никто и никогда не цеплял к кителю, потому как вручали его семьям морских офицеров, что погибли за новый строй — в любой должности и звании. Отец Елены, когда шел с винтовкой наперевес на штурм мятежного линкора, формально не числился даже краснофлотцем, как и многие другие, кто погиб при наведении порядка в базе Балтийского флота. Для них этот знак и придуман. Все, что он делает — чистит анкету членов семей, да намекает: одно касание, и в тебя вопьется пристальный взгляд прокуратуры.

С «Градиной» не связывались. Жила, как за ледяной стеной. Почти безопасно, почти все видно, и ее девичий писк снаружи — почти слышат. Вот Леночка встает на комсомольском собрании, говорит, как горит… Обращают внимание. Смотрят. Ни голоса «за». Ни голоса «против». В глазах — смесь зависти и жалости. Леночка не отвечает за слова. Пятигранный кусочек хрусталя в алой коробочке хранил ее, как царевну из пушкинской сказки — в прозрачном гробу.

К пятому курсу Леночки не стало: появилась Елена Петровна, молодой специалист старой школы, один из пальцев правой руки конструктора Григоровича — а потом и Поликарпова. За свои тросовые, пневматические, гидравлические узлы она отвечала головой. Ими и жила, пока сквозь прозрачную стену не шагнул капитан третьего ранга, у которого на кителе ухитрились ужиться «крылышки» пилота и «кораблик» моряка-надводника, что сдал зачеты на управление кораблем. Для Михаила она теплая, для сына. Остальным — холод кронштадтского льда. Черный от пробоин с зимней водой, от пороховой копоти, от шинелей и бушлатов, от спекшейся крови…

Простых прохожих довольно, чтобы она спросила мужа не о нем самом, а о деле. Между дверью мягкого купе и дверью квартиры главное для нее — самолеты.

— Как тебе показались «канты»?

Ладони Елены чуть сильней стискивают руку мужа. Он поймет. Ответит на все вопросы сразу, и те, что заданы словами, и те, на которые намекают ее руки.

— Одно попадание, — сказал Косыгин. — Не забывай, я был внизу. Совсем внизу, под броней. Стрелки, циферблаты, телефонные трубки… Есть такая новая придумка: боевой информационный центр. Там и сидел. Все сражение.