На деле разок пришлось вылезти наружу. Огонь подбирался к погребам под ангаром бортовых гидросамолетов. Чтобы не рванули патроны и бомбы, пришлось из кожи вывернуться. Бомбу, что подняла пожар, сбросил именно «кант», но жену интересует не это. Голос Елены требует рассказать про моднючие телеуправляемые башенки. Ее руки спрашивают, не было ли слишком страшно в бою, не было ли слишком больно терять товарищей. Врачам лечить тело кап-два Косыгина не довелось, но душа — забота жены.
— Но что-то же ты видел?
— Даже отметок на радиоуловителе, и то не наблюдал. Радуйся, Дюймовочка, тебе в мужья достался крот.
Елена, и правда, маленькая. На ее фоне Косыгин со своим средним ростом и повышенной лопоухостью — богатырь, а уши он фуражкой прижимает. На улице и на службе выглядит достойно, дома и ушастым хорош. Слоники же на счастье?
Михаил слишком разулыбался своим мыслям, городу, теплой и родной супружнице… Тут и получил локотком по ребрам — незаметно, незло, но и неслабенько. Ранние тросовые шасси, где никаких моторчиков, а надо прокрутить ручку раз полтораста, женушка убирает быстрей большинства испытателей.
— Рассказывай про «канты»!
— Что я могу рассказать, тебе будет неинтересно.
Кое-что Михаил рассказать действительно может. О том, как трехмоторные бомбардировщики перли волна за волной, четко, как на параде, держали курс и строй. Держали среди разрывов универсальных зениток, держали под пулеметным огнем истребителей, что бросались в лоб, заходили сзади в надежде отгрызть концевые машины… Горели, падали, осыпались с неба алыми кленовыми листьями… Они смогли прорваться, и бомбы упали — и одна даже попала в корабль, в уязвимое место. Косыгин до сих пор видит убитых — не живые лица, старший помощник линейного крейсера каждого краснофлотца не упомнит, а страницы личных дел. Черно-белые взгляды маленьких фотографий, ровный канцелярский почерк кадровика, неровно пропечатанные пожилой машинкой буквы. Имена, адреса. За корабль отвечает командир, за экипаж — старший помощник. Так что злой он, Косыгин, на летчиков Реджиа Аэронаутика, но и уважает их. Эти — римляне там, не римляне, но точно не картонные. Будь у дуче такие же люди в пехоте — уже въезжал бы на белом коне в Афины.
Он не хочет это рассказывать, но жена услышит все равно — в рассказе о телеуправляемых башенках. Только ей ведь и техническую сторону подавай! Наверное, башенки это неплохо, только когда с высоты на строй трехмоторных обрушивались поликарповские поплавковые «поросята», они и стволы поднять не успели. Летело в воздухе заполошное, известное по Испании:
«Порко россо! Аттенсионе, порко россо!» — и богохульства с молитвами вперемешку.
В боевом информационном поймали вражескую волну, слушали — и слышали все, от спокойных докладов до воплей заживо горящих людей. Что из этого стоит рассказать жене?
— При грамотной атаке с двух сторон башенки не спасают. Только летчики говорят, из атаки нужно выходить очень аккуратно, у них неплохой обстрел вниз, под брюхом не проскочишь.
Елена вздыхает. Ей совсем не хочется, чтобы «канты» оказались эффективны. Они будут ее мужа бомбить! Михаил в Москве на две недели, проездом с войны на войну. Только… Она давно рисует новую пулеметную башенку с гидравлическим управлением. Не по заданию генерального, сама. Как принято писать, «в инициативном порядке, в свободное от должностных обязанностей время». Казалось бы, недавно пределом мечтаний был ее узел на серийном самолете. Теперь уже не все равно, какой. Шасси ей мало, хочется поработать с оружием.
Лестница. Дом старый — парадная лестница украшена бронзовыми кольцами — ковровую дорожку придерживать. Самой дорожки нет, мрамор потерт подошвами, видны сколы. Когда-то тут таскали на верхние этажи санки с дровами — топить «буржуйки», делили квартиры на комнаты, а комнаты на клетушки с перегородками, что не доходят до потолка…
Знакомая дверь, ключи, конечно, у Елены. Хозяйка в доме она — не тот же, кто по полгода в дальних морях гремит то салютами флагам наций-друзей, то главным калибром? Михаил принял шубку с плеч жены, повесил. Рука привычно пробежала по пуговицам пальто. Распахнул — выдох жены. Невольный, детский.
— Как папа.
Елены Петровны… да просто Елены здесь больше нет. Есть Леля. Та, которая пятилетней девочкой смотрела, как ее отец цепляет к парадному кителю Георгия с бантом, застегивает почти такое же, черное, пальто. Взгляд в зеркало, поправляет фуражку.
— Не скучайте без меня, девочки мои.
Он никогда не обещал вернуться. Море любит ломать обещания и обманывать надежды.
С тех пор и врезались в память — черный китель, белый крест на черно-оранжевой ленте. Точно такой же, как на груди у Михаила! Только у мужа форма креста чуть другая, и полосок на ленте только три. Елена обернулась. На руках у няни — двухлетний сын, смотрит настороженно: «Мама не шутит? Ты точно папа? Настоящий? Или — только как?»
— Как мой папа, — уточняет Елена, гладит сына по голове. — Твой дедушка тоже возвращался из походов с иностранными орденами.
Загладила оплошность, снова улыбается. Елена знала, что союзники наградили мужа «Фениксом». Знает, что греческий орден похож на георгиевский крест, и цвета у ленты те же, но все равно на мгновение обманулась.
Все равно смотрит с гордостью. Пусть орден Боевого Красного Знамени, который ожидает Михаила в Кремле, по статусу куда ближе к старой русской награде — глазам не прикажешь. Вот разве ее отец никогда не позволял себе хватать маленькую Лелю, хохоча, подбрасывать в воздух. Считал — дочь хрустальная. Был прав: будь ледяная, когда муж отогрел, растаяла бы.
Награждение состоялось в Кремле — днем. «Фрунзенцев» немного, лишь те, кто получил новые назначения. Бывший старший помощник линейного крейсера, бывший его временный командир — в том числе. Михаил Косыгин получает первый советский орден проездом из Греции в Соединенные Штаты. На кителе уже красуется греческий «Феникс» — низковато, как раз, чтобы можно было пристроить поверх боевое «Знамя».
Любые иностранные награды носятся ниже советских.
Впрочем, герой дня сегодня отнюдь не Косыгин. Первыми сегодня награждают не тех, кто дрался в Салониках, а тех, кто снабдил их оружием. Без них бы ничего не вышло. Что бы стало с «Фрунзе» без радиоуловителя? Итальянские бомбардировщики приходили бы неожиданно, несколькими волнами. Пары «Фрунзе» бы поднял, и первую волну пережил бы точно — а вторую? А третью? Если бы радар не наводил корабельные самолеты на засветки от трехмоторных «кантов» и «савой», их не удалось бы перехватить заранее, и линейный крейсер вполне мог бы получить не одну бомбу, а три. Конечно, если судить по газетным передовицам, а пуще того — по переводам статей из американских газет, в которых себя нахваливает заокеанская судостроительная промышленность, два линкора дуче не имели шансов, про троицу тяжелых крейсеров и поминать нечего. Стоило им отказаться оставить в покое маленькую миролюбивую Грецию, как на них выскочил великолепный и ужасный «Фрунзе», расстрелял с дальней дистанции, на какую у вражин и пушки не достают, сблизился, добавил тяжелыми бронебойными и не добил только потому, что на пять тяжелых кораблей у него не хватило боезапаса.
Американцы упирают на мощные и надежные машины — точно такие, как на крейсерах типа «Нью Орлеан», на новую броню, которую не пробьешь. На деле новый, наружный, пояс лишь тормозит снаряды. В бортовых наделках — дыра на дыре, зато старый пояс царской брони выстоял. Не потому, что крепкий или толстый — потому, что внутри.
Наши хвалят отличную стрельбу. Временами даже проскакивает «традиционная для русского флота меткость». На пушки, верно, грех жаловаться, и оружейники честно заработали ордена — и за модернизацию царского еще главного калибра, и за дальнобойные снаряды, и за универсальные стотридцатимиллиметровки. Последние, правда, американская лицензия, но чего стоило приспособить чужое ноу-хау к русским станкам и рукам?
