Косыгину очень хочется спросить артиллеристов, почему на флоте до сих пор нет зенитных автоматов. Хорошо спросить, по полной — за каждого убитого той единственной бомбой, что во «Фрунзе» все-таки угодила. Он и спросит, пусть только официальная часть окончится и начнется банкет.

Вот к свежеиспеченному Герою Социалистического Труда, контр-адмиралу Акселю Бергу — никаких претензий. То, что один из двух радиоуловителей лишился в шторм антенны — это не к нему, это к тем, кто слишком уж облегчил фор-стеньгу. Пожелания есть, но их до него уже донесли: каменнолицый Ренгартен через Москву проезжал раньше. Наставника и старшего товарища он поприветствовать не забыл, еще и погулял на второй свадьбе Акселя Ивановича.

Зато со старым знакомцем, Николаем Николаевичем Поликарповым, будет серьезный разговор. Не на банкете, после. Сейчас — пусть радуется «Серпу и Молоту» на кителе. Его короткохвостые пузатые «поросята» стали лицом советской морской авиации, и не только морской. Они потеснили «ястребков-хоков» в армейских частях. Они вытягивают провисание с зенитками, и не только потому, что лучшая зенитка — это истребитель. Партию «поросят» закупила Швеция, вместе с лицензией на производство. Валюты сделка не принесла, за истребители предложили то, что за деньги не купить: партию зениток «Бофорс» и, опять же, лицензию. У шведов «поросята» уже летают, их хвалят. Зато наши все возятся и возятся со скорострелками! Как всегда: не хотят сделать точно так же, хотят лучше…

Под такие мысли и край бокала с шампанским откусить недолго!

Михаил успеет заглянуть домой, к жене, но близ полуночи декабрьскую черноту рассечет длинный автомобильный нос. Гудок — значит, пора, и остается только втянуть на дорожку родной запах. Это не прощание, герою Салоник подарено целых две недели в Москве, все дни его и ее, но на ночи наложил лапу наркомат.

Черный лимузин в черной ночи летит по черному асфальту, и сидят в нем люди в черных пальто. Внутри — сладковатый запах… Масло, что ли, подтекает? Черная кожа салона новенькая, чуть не хрустит.

Длинномордый тяжелый автомобиль похож на «крайслер», но это советская разработка. Небольшую партию лимузинов собрали специально для того, чтобы убедиться: можем. То, что крайслеровские «дочки» «Виллис» и «Джип» в прошлом году сдали два новых совместных завода, один в Поволжье, другой на Дальнем Востоке — дело другое, автомобили с их линий будут сходить иные, нужные для войны.

В стекла заметает поземка.

Декабрьской ночью и снег кажется черным, только нашивки на рукавах и кокарды на шапках поблескивают золотом!

Традиция: генеральный конструктор собирает соратников на совещание сам, только на сей раз авто не личное, служебное. Водителя от салона отделяет перегородка, он не слышит разговора. Остальные — свои.

В голове мелькает, что кожаный реглан смотрелся бы на Поликарпове уместней и привычней, чем морская форма. Он конструктор и немного летчик, но по сути — человек гражданский. Сейчас — лоб до бровей поджат золоченым козырьком, шея стиснута тесным воротом пальто, белый форменный шарф смотрится удавкой. На себя не похож Николай Николаевич!

Вот на Чкалове форма сидит, будто в ней родился. У него даже черты лица, что знаки различия — крупные, его легко узнаешь издали, ночью, в дрянную погоду. Кстати, это требование — официальная причина того, почему на флоте так и не ввели петлиц. Мелкая ерунда на вороте — кто ее разглядит иначе, чем в упор? В окопах — хорошо, чтобы снайперы комсостав не выбивали. На борту корабля — глупость несусветная! То, что товарищи бывшие царские офицеры, раз сняв погоны, придумали повод не вешать на шею подделку под былое великолепие — все знают, все молчат. Есть в этом наивная игра то ли детская, то ли страусиная: закутаться в одеяло, сунуть голову в песок. Не признавать того, что погоны с русского флота, по сути, сорвали. Нет, флот всего лишь перешел на форму нового типа, по американскому образцу.

Вот и Валерий Павлович — наружно американист, хотя на деле — корабельная косточка, разве не морская, а речная. Волжанин. Когда потянуло в небо, куда ему было деваться, кроме морских эскадрилий? На суше могли припомнить отца, котельного мастера, что сумел выйти в судовладельцы: незадолго до революции обзавелся крохотным буксирчиком. Флот глянул сквозь пальцы. В тридцатом, когда с флота окончательно попросили «молодую школу», бывших революционных матросов, Чкалов принял правильную сторону, зато те, кто больше всего прижимал «воздушного хулигана», ушли на берега и реки — и карьера, до того как льдами затертая, вдруг вышла в разводье и дала хороший ход.

Старший пилот, командир эскадрильи, командир полка — в считанные годы.

— Командовать Чкаловым? Господи упаси! — вылетало у бывших господ офицеров. — Взаимодействовать с Чкаловым? Головная боль, но стоит того. Служить под его командой? Мечта.

Жаль, летчик живет небесами — выше полка растить некуда, чистое разбазаривание. Прямому начальству — разом полезен и неуютен, что нож за голенищем. Его берегут на случай войны, как лихих командиров миноносцев. Были такие на русском флоте и на советском есть: в мире несносны, в войне незаменимы, вместо легких жабры — дышат морем. Все, что поменялось — к морю добавилось небо.

К середине тридцатых флот нашел Валерию Павловичу правильное место. Сейчас он бессменный начальник центра тактической подготовки морской авиации. Здесь ему небушка — вдосталь. Налили синевы с мениском, словно баки истребителя по пробки. Его дело, и других таких же, как он — выжимать из машин все, готовить наставления для строевых летчиков — как на самолетах, что Родина доверила, воевать, что из машин можно выжать, а что нельзя: развалишься в воздухе, а то и просто уступишь супостату. Сила оружия всегда относительна, нужно сравнивать с чужим. Вот хорош «ястребок», верток, но японский «мицубиси» развернется внутри его петли. Значит, над Китаем на виражах драться нельзя, зато если в Испании удавалось затянуть на вираж «мессер» — гори, фашист, гори!

Машины Чкалов выдавливает досуха — и пилотов тоже. Летать и сражаться, не пройдя переподготовку у Чкалова, можно. Командовать хотя бы эскадрильей — нельзя. Слишком важно для командира знать предел машины, предел человеческий и свой личный. Хитрости и маневры дело второе. Рекорды и подвиги — вовсе третье. Средство стряхнуть обыденность. Спорт. Отдых!

Такой он, легенда морской авиации. Сейчас — пожал Косыгину руку, сует тонкую папку.

— Просмотри, Михаил. Как раз, пока доедем, времени хватит…

Гриф: «секретно». Внутри — фотографии, схемы. Знакомые серийные самолеты, прототипы, макеты, рисунки машин, которых нет даже в виде моделей для продувки в аэродинамической трубе.

Короткая выжимка на тему: чем авиаконструкторы флотского конструкторского бюро заняты сейчас.

Возле каждой конструкции приписка — кто отвечает. Что ж, уже на второй странице Косыгин понял тенденцию. Хмыкнул, повертел в пальцах воображаемую трубку. Жесты прошлого командира «Фрунзе» удивительно прилипчивы.

— Я понял, Валерий Павлович.

— По имени! — напомнил Чкалов. — Или ты на своем геройском крейсере вконец обескрылел? В водоплавающие подался, стал пингвин?

Михаил представил себя в качестве пингвина: лопоухий, бровастый, шествует вразвалку.

Ухмыльнулся.

— Нет пока, — ответил. — Я летал… но только на поплавковых, и ни разу в бою. Так что не жирный пИнгвин пока, но и не буревестник никак. Скорей гусь. Домашний. Того и гляди, крылышки подстригут, если раньше чужие торпеды или бомбы не запекут с корочкой, в собственной, давно обещанной наркомом посудине.

Подвизгивание покрышек на поворотах. Конусы света от фар теряются во взбаламученном ветре хрупком снеге. Приехали!

За высокой дверью ждут, пропуска готовы, сопровождающий при аксельбанте ведет мягким, ворсисто пружинящим под ногами коридором, распахивает двойные створки:

— Прошу подождать, Лев Михайлович с минуты на минуту будет.