— Теперь вы, Михаил Николаевич, мои глаза. И, заметьте, я не думаю, как глаз работает. Я им смотрю. От «Атины» жду того же.
Адмирал разворачивается к строю. Несколько слов — по-русски, и сразу же перевод по-гречески. Стихийный рев ничуть не напоминает уставное слитное, понятное «Ура!».
Всего ничего — выложил, сколько и чего отправляется в путь через океан. Двадцать четыре транспорта гружены под верхнюю риску, вокруг них замерли в охранном ордере корабли конвоя. Линейный крейсер, авианосец, крейсер ПВО, эсминцы, что привели чиниться подранков со Средиземного моря — дальнее охранение. Ближнее — для Косыгина — сюрприз, но теперь он понимает, ради чего министр вооружений воюющей державы торчала в Соединенных Штатах больше месяца. Корабли имеют сугубо мирный вид, не красавцы: толстоватые обводы, корма резко обрублена, даже стволы четырехдюймовых орудий кажутся грузовыми стрелами. Завидев, полез в справочник Джена — наизусть такой антиквариат не припоминался, хотя показался смутно знакомым. Верно: эскортные корабли, построены еще в империалистическую войну, выводились из строя, их продавали частным владельцам… но вот они здесь. Все восемь штук, что оставались в американском флоте, еще шесть выкуплены у хозяев. Не узнал сразу потому, что профиль поменялся: вместо трехдюймовой пушки на надстройке свили гнездо тяжелые пулеметы. Англичане, когда отдавали базы за полсотни эсминцев, этими корабликами побрезговали, а зря. Скорость в восемнадцать узлов, мореходность вполне достаточная, чтобы пересечь океан, пушек — как раз чтобы разобраться с подводной лодкой, если та сдуру всплывет, новенький противолодочный бомбомет позволяет поохотиться и на ту, что прячется на глубине. Что еще нужно эскорту конвоя?
Адмирал приветственные крики попросту впитывает.
Снова говорит: фраза по-русски, фраза по-гречески.
— Славному экипажу «Атины»… за освоение материальной части… от граждан дружественной страны…
Что?
Жаль, «кошки» выбраны все, больше ни одной нет в природе. Но Косыгин и «Брюстерам» с дарственной надписью «От рабочих Детройта» будет очень и очень рад. Да просто несколько новеньких райтовских моторов, в запас — великолепно. Пойдут даже с гравировкой «От буржуев с Уолл стрит» или «От гангстеров Чикаго». А может, доведется принять в противоторпедные були дополнительные тысячи литров высокооктанового бензина? Царский был бы подарок… Еще хочется новые радиостанции военного образца, зенитные «эрликоны» — и снарядов к ним побольше, побольше! О палубной же катапульте, хотя бы одной-единственной, командир авианосца не смеет даже мечтать…
— … полотно работы Рембрандта…
Косыгин выдохнул. Ничего полезного, исключительно — поднять настроение. Пусть картина стоит как десять «брюстеров» — если Клио немедленно не продала подарок, значит, не смогла по политическим причинам. Ничего хорошего… но и ничего плохого. Можно повесить где-нибудь, где даже рядовой матрос может полюбоваться.
— … «Афина».
Косыгин видит, как дернулась — самую чуточку — правая рука кап-два Колокольцева. Не стой командир авиагруппы в парадном строю, уже прикрыл бы лицо рукой. Грек-связист никак не обладает навыками Ренгартена, и как ни старается удержать лицо — видно, что ему хочется зажмуриться и не видеть содержимого тяжелой золоченой рамы. У помполитов физиономии скучкающие: опять им напоминать личному составу, что корабль назван в честь города. Особист щурится на картину, точно на портрет Муссолини. За сохранностью шедевра следить придется ему.
Афина на картине совсем не похожа на древнегреческое божество. Грустная девушка в доспехе семнадцатого века, и только. На шлеме, среди перьев ярко-алого плюмажа, таращит глаза сова. Тяжелые, тусклые блики на вороненом доспехе, край округлого железного щита… Михаил, как всякий моряк, в приметы, на всякий случай, верит. Нарисуй Великий голландец Афину-победительницу, что в радости потрясает копьем — загрустил бы. Не везет русскому флоту на «Паллад»! Хватит той, что в империалистическую войну погибла со всем экипажем.
Негоже хвалиться, идучи на рать.
По счастью, эта Афина — другая, печалящаяся.
Вдруг в голове всплыло — то ли слышал когда и забыл, то ли под влиянием адмирала внутри зашевелился нерожденный поэт:
"Когда на смерть идут — поют,
А перед боем можно плакать…"
Основательница Афин уходит мстить за разрушенный фашистами город.
Хорошая линия. Довести до помполитов… Первое, Афина есть мифологизированная основательница города, в честь которого назван корабль, и в этом качестве украсит собой… что-нибудь, что под главной броневой палубой, но не слишком испачкано смазкой. Второе, эта Афина — не Паллада. Нет, нет и еще раз нет, подходящий эпитет пусть найдут сами. Третье — картина передана в качестве частичного возмещения уничтоженных при фашистских обстрелах и бомбежках греческих культурных и исторических ценностей. Значит — свое, холить, лелеять, случись что — спасать, как японцы портрет императора. И четвертое… Пусть особист не глядит на совоглазую, как солдат на вошь!
20 марта 1941
Авиабаза ВМФ США Анакоста.
Никаким поездом Клио с девочками до Сиэтла не едут. Американский континент давно и прочно расчерчен трассами дюралевых птиц, перелетных-по-расписанию. Так быстрей, да и пассажирский «дуглас» — машина надежная.
Время прощаться.
Судьба проявила неслыханную для военного времени щедрость: муж моряк, жена политик — и больше месяца вместе! Судьба и понасмешничала: договаривались, пока война не закончится, детей не заводить — четыре недели спустя за Клио держатся две девочки, которых невозможно назвать чужими. Иван Ренгартен никогда бы не поверил, что уживется в одном доме с двумя маленькими шустрыми длинноволосыми существами. Однако…
— Если мы приедем домой первые, я буду тебя очень ждать, — ровно говорит Теодора, темноглазый арифмометр восьми лет от роду. Он с ней и возился, точно с расстроенным прибором: придумал, как наладить, куда сбросить горе, точно паразитные токи. Сейчас Дора каждый вечер пишет отчет родителям — обо всем, что произошло, подробно. Старательно выстукивает на машинке сухие казенные слова, не забывает шапку, нумерацию страниц, подпись.
Если есть хоть какой-то загробный мир, где ее настоящие отец и мать могли бы пребывать, их бюрократия просто не сумеет пройти мимо столь формальных сообщений. Передаст… или подошьет — в вечность.
Ирини, маленькая, все молчит, точно перешла в режим приема. Слушает ставший вдруг чужим мир, пытается его понять. К ней Ренгартен тоже привык, несмотря ни на какие выходки: совершенно неважно, сколько лет человеку, с которым есть о чем помолчать вместе.
К тому, что обе девочки теперь его приемные дочери, каменнолицый связист не привык. Разве, смеясь, заметил, что теперь он формально годен для загранработы: есть жена и двое детей.
За три месяца, кстати. В кадрах наркомата флота наверняка уже хохочут и пересказывают еще одну историю… Пусть их, байки тоже можно использовать в работе.
За смехом: «Этому девять женщин не надо, с одной управился, только три месяца у наркома выговорил!» — забудется, что девочки приемные. Это же белоглазый Ренгартен, каменнорожий остзеец…
Он может все.
Не может — не прощаться с семьей.
Ей на запад. Ему на ост.
Он давно перерос героические слова. Ни легкой смерти, ни малых ран он желать любимым не будет.
Пусть выживут — и он вернется к ним.
«Ты живи. Я встречу тебя любого», — обещает взгляд Клио. На правой руке жены висит Дора, на левой — Рена.
Их не бросили, но здесь и сейчас их мир уменьшается вдвое. С ними Клио — но она одна, это страшно и ненадежно. Рена снова молчит, не в силах сказать «До свидания». Дора ощупывает карман пальто, там отличная ручка с золотым пером…
— Теперь я буду писать тебе.
Ренгартен кивает.
Трап убран. Рука у козырька фуражки, громкий ветер от винтов пузатого самолета. В небе тает серебристый крестик. Ивану Ренгартену пора, он едва успеет вернуться к выходу добровольческой эскадры. Лицо у него, как всегда, безразличное. В голове, помимо эскадренных дел, занимательная мысль: если девочки долетят, а он прорвется — выйдет кругосветка, одна на четверых.
