Вместо этого злая звездочка ратьера требует прекратить работу радиостанции, бьет по ушам предупредительный выстрел.

— Я не хочу получить внезапный залп от «Роднея» или «Худа», — говорит командир корабля, капитан первого ранга МихайлОвич.

— Верно, — припечатывает адмирал.

Жалко норвежцев? Себя жальче.

К тому же… танкеры есть танкеры, а у адмирала под рукой ходячий справочник с каменной рожей. Он уже почти минуту изучает залитые желтоватым светом прожекторов суда, и вот-вот вынесет приговор.

Иван Ренгартен с ответом не торопится. Шагает в сторону, кладет руку на плечо прожектористу.

— Ну-ка, пройди светом вдоль борта большому… Еще разок, ниже. Еще ниже. Есть!

В ярком пятне — куда там дневному солнцу — видны буквы, черные по черному борту. То ли колер чуть иной, то ли свежая краска выделяется на старой, то ли прежний цвет чуть-чуть просвечивает. Когда-то буквы на борту были белые или светло-желтые, пока их не замазали. Без единого лишнего взмаха кисти. Аккуратно, экономно. Слишком аккуратно и экономно. По-немецки.

Старое название корабля легко читается.

«Альтмарк».

— Эскадренный танкер германского флота, — сообщает Ренгартен. — Двадцать тысяч восемьсот тонн водоизмещения, двадцать один узел. Дизельная двигательная установка.

Он один замечает, как губы адмирала безмолвно выговаривают: «Хочу».

Михайлович громким, сипящим от восторга шепотом начинает команду:

— Досмотровые партии…

Осекается от одного взгляда адмирала. Тот глядит с той же веселой сумасшедшинкой, с какой, верно, водил против белых канонерок и миноносцев вооруженные землеотвозные шаланды.

— Призовые экипажи, Сергей Александрович, — поправляет адмирал командира флагмана. — Танкеры уже наши. Немцы топили греческие суда в балласте? Имеем право на репрессалии.

Войны с Германией пока нет, но немцы топят греческие корабли, и отнюдь не только подводными лодками. Несколько дней назад адмирал сам велел сообщить по всем советским и греческим кораблям: надводные рейдеры противника захватили три транспорта под бело-синим полосатым флагом. Суда шли поодиночке, без груза, и под положения международных законов о военной контрабанде не попадали. Если бы немцы соблюли право и пожелали идущим во вражеский порт в балласте трампам спокойного плавания — у советских добровольцев сейчас были бы связаны руки, хотя и не до конца, топливо они смогли бы забрать, с последующей оплатой, но вот сами танкеры пришлось бы отпустить.

Вот еще один аргумент в пользу того, чтобы не нарушать обычаи ведения войны первыми. Того и гляди, вылезет боком, да еще как!

Командир флагмана исправляет ошибку. Призовой экипаж — не просто досмотровый, здесь морской пехотой не обойдешься, нужны моряки. Штурман, механик — присмотреть за родным экипажем, чтобы ничего не испортили. Скоро в советском флоте прибавится мичманов с опытом самостоятельного командования…

Адмирал между тем ждет новых подарков судьбы.

— По второму-то кораблю что скажете, Иван Иванович?

Ренгартен безразлично мажет взглядом по профилю.

— Норвежец, десять тысяч тонн. Три однотипных судна, два в прошлом году ушли от немцев в Англию, один не успел. Интересно, что держит ход на три узла выше проектного. Подозреваю модернизацию для использования в качестве судна снабжения.

Истошное радио и норвежский флаг — лишь способ втереться в доверие, избежать досмотра. Адмирал энергично потирает руки.

— Вот так, — говорит командиру крейсера. — Надеюсь, твои орлы не дадут немцам испортить мои корабли.

Легкий скрип талей. Стук катерных моторов. В уже не чужие борта целятся стволы биноклей и стереотруб. Орудия тоже, но их не видно… Сейчас — это неправильно.

Адмирал склоняется к уху сигнальщика, трещат жалюзи ратьера — и вот один из двух эсминцев сопровождения подсвечивает «Михаила Фрунзе».

Только что экипажи немецких танкеров видели лишь широко расставленные слепящие точки, и все, что они могли понять о светящем в глаза корабле — что он не свой и что он здоровенный. Могла оставаться надежда, что это враг сравнительно слабый, например, вспомогательный крейсер, переделанный из пассажирского лайнера — до тех пор, пока еще один луч света не выхватил прославленный, ненавистный всякому фашисту профиль линейного крейсера, черный на черном. Тяжело двинулись башни главного калибра, сопровождают цель, словно корабль, разом с адмиралом, негромко, но убедительно грозит:

— Не балуй… Мы тебе не эсминец.

Призовые партии готовы.

Скрип талей, стук катерного мотора.

— «Альтмарк», — говорит адмирал, — штучка шаловливая.

Это верно. В позапрошлом году англичане раз перехватили этот самый танкер, так немец не пустил досмотровую партию, угрожая навалиться на шлюпку и раздавить. Тогда британский эсминец встал с немцем борт к борту и пошел на абордаж. Стрелять не мог: дело было в норвежских водах, тогда нейтральных, под бдительным присмотром хозяев. Англичанам пришлось оставить сам танкер врагу — зато они забрали с него пленных соотечественников.

Сейчас стрелять нельзя по другой причине. «Альтмарк» и его меньший товарищ нужны Советскому Союзу, Греции и Великобритании разом. Нужны позарез. Потому командир «Фрунзе» уже прикидывает, как, если что, становиться борт-о-борт, не дав себя таранить, не дав слишком сильно повредить любой из кораблей. В мозгу мелькают схемы из «Рассуждений по вопросам морской тактики» Макарова — царский адмирал погиб еще в русско-японскую, но из всех книг, в которых подробно рассмотрен таранный бой, его «Рассуждения по вопросам морской тактики» самая свежая.

Неужели танкеру доведется уже второй раз пережить абордажную схватку с боевым кораблем? Двадцатый же век…

Да, двадцатый. Немцы смирно лежат в дрейфе.

Вот маленькие фигурки советских моряков поднялись на борт большего танкера, вот они и на меньшем. Дело сделано. Везение — баснословное, невозможное, против любой статистики! Или…

Командир корабля поднимает трубку, и невольная улыбка немедленно покидает его лицо. Голос — механический.

— Товарищ вице-адмирал… Радиограмма с «Афин». Они видят две отметки, от десяти до тридцати тысяч тонн, скорость порядка тридцати узлов.

Командующий рванулся к столику с прокладкой.

— Пеленг? Дистанция?

Выслушал ответ, ткнул в карту пальцами — вместо линейки и циркуля.

Замер.

У него за спиной стоят с десяток командиров, ждут приказа, но даже всезнающему Ренгартену сказать совершенно нечего.

Пытаясь прикрыть конвой от возможной угрозы, «Фрунзе» забежал вперед слишком далеко. Он захватил суда снабжения немецких рейдеров, но сами рейдеры в это время выходят к конвою. И «Фрунзе» не успевает вернуться до того, как на транспорты начнут падать снаряды.

Не успевает закрыть собой, как должен.

Теперь, что бы ни случилось, он, адмирал, проиграл. Сейчас, считанные минуты, он еще может выбрать проигрыш.

Приказать конвою рассредоточиться, чтобы корабли было неудобно расстреливать? Так потом придется собирать уцелевшие суда добрые сутки, и сколько их, лишенных прикрытия военных кораблей, за это время перетопят подводные лодки и самолеты врага?

Начать радиоигру, показать себя в эфире, чтобы враг услышал и отошел? Возможно даже начать переговоры, как все еще невоюющие стороны, вернуть немцам танкеры в обмен на неприкосновенность конвоя?

Или?

Адмирал снова глянул на карту. Безнадежно.

И горизонт — темен. Хотя…

— Когда рассвет?

Выслушал ответ, глянул на часы. Снова принялся топтать пальцами карту. Ищет шанс.

— Иван Иванович, как у немца с радиоделом? На какой дистанции они нас увидят?

Уставился в белесые глаза. Заминка — не потому, что Ренгартен не знает ответа на вопрос, потому, что формулирует действительно правильный ответ.

— Они не смотрят, — сообщил Ренгартен. — Точными данными по их оборудованию не располагаю, оценочно нас могут засечь на таком же расстоянии, что и мы их. Но их радиоуловители не работают. Иначе я бы знал.