— Неполадка в пневмосистеме выпуска шасси, — сообщил Косыгин земле. — Пневмосистему отключаю. Сейчас шасси у меня само выйдет…
Ручку от себя, нос вниз! Низковато даже для пологого пикирования, но высокая перегрузка здесь не нужна. Над самыми тросами — нос вверх! Спину вдавливает в сиденье, но крылья встряхнуло, на приборной панели указатели шасси горят зеленым. Это хорошо, но если сдохла одна система, почему должна работать другая?
— Земля, у меня ноги вышли? — спрашивает Михаил.
Земля лапы и колеса видит. Можно садиться, и поосторожнее — у «Брюстера», ко всему, очень хрупкое шасси. Его время от времени подламывают и асы с тысячами часов налета, но Косыгину — нельзя.
Самолет скользит над бетоном. Под крюком должны быть троса. Неужели он выровнял машину слишком высоко, и придется идти на второй круг? Нет, самолет дернуло за хвост, ремни врезались в грудь. «Брюстер» бежит по бетонной «палубе». Вот хвостовое колесо коснулось бетона.
Самолет остановился. Осталось открыть фонарь, глянуть — где черта, что отсекает размер палубы авианосца? Впереди мотор, из-за него не видно. Сначала приходится отстегнуть ремни, откинуть назад фонарь. Только тогда Косыгин увидел — все в порядке. Палубы хватило, он даже в самолеты, которые могут стоять на носу, не врезался.
Хорошо.
Можно вспомнить, каково это — дышать.
Можно начинать думать, что делать, если на авианосец вместо истребителей поставят легкие пикировщики. «Брюстеры» для греческого корабля уже сговорены, от них не открутишься.
Шаг на крыло, прыжок на бетон. Кругом — свои.
— Как машина? Берем?
Они думают, у них есть выбор. Вот скажет командир, что «Брюстер» не подходит, и американцы предложат другую машину… Это правда, предложат, но потом. Эф-два-А есть сейчас. Зевни, скажи «нет» — и того не будет. Сейчас в Америке лишних самолетов нет. На самолеты очередь. Первой — заплатила золотом! — стоит Великобритания. Англичане еще в прошлом году заказали десять тысяч самолетов. Американцы производят хорошо, если тысяч шесть, из них боевых — две тысячи. Вот и считай, когда сделают греческий заказ.
Те «Брюстеры», на которые можно наложить лапу — не новенькие. США меняют авиагруппы на авианосцах. Эф-два-А должны были после капитального ремонта уйти на берег, в морскую пехоту… но из Белого Дома пришло распоряжение предложить самолеты грекам.
Истребительные авиагруппы с двух авианосцев. Тридцать шесть машин. Переданы личным распоряжением президента. Причина решения? Шагает к самолету. Михаил Косыгин улыбается. Он рад видеть жену боевого товарища, да и сценка выходит забавная. Клио не умеет ходить медленно, а быстро не получается. Ее за руки держат две девочки, одна другой меньше. Вот и мучается, бедная, будто пытается посадить самолет, у которого ограничитель числа оборотов отказал, и двигатель не отключается. Выпустила закрылки… Нет, левый убрала, подхватила на руки. Правая постарше, но быстрый шаг Клио для нее — бег.
— Товарищ Косыгин, скажите, самолет нам подойдет? Или нужен другой?
У нее в делегации были военные специалисты. Погибли в ту же ночь, что и родители девочек. Теперь министр спрашивает совета тех, кто остался, — советских добровольцев. Ошибиться нельзя, однажды принятые решения ее превосходительство не меняет. Да и девочки…
Ирини и Теодора, сироты «Неа Эллас».
Кто их научил так требовательно смотреть? Вот глянули так на американского президента, и тот подарил истребители, которые больше похожи на пикировщики. Глянут еще раз — может, отберет у англичан что получше?
Михаил тронул правой рукой левый рукав летной куртки, место, где на кителе сверкает золото нашивок. Командир авианосца он, ему решать, а не пилотам, которым дай последнюю новинку — скажут мало. «Брюстеры» знакомы советским летчикам еще по Финской войне. Самолет особой любви не снискал: по скорости чуть лучше старого «ястребка»-«хока», по маневренности уступает. Зато не желает тонуть! Даже когда пулеметы финских «моранов» или «фоккеров» делали из него решето, самолет цеплялся за воду несколько минут — достаточно, чтобы пилот выдернул из-за сиденья спасательную лодку. Пилот юркого «хока», что сбит над ледяной Балтикой — погиб. Пилот Эф-два-А — жив и ждет спасателей.
— Мы их берем, — сказал Косыгин. — Все, сколько дадут. Славные птички.
Ее превосходительство заулыбалась. Чуть не замурлыкала, точно кошка, которую похвалили за пойманную мышь.
— У меня был запасной вариант, — сказала она. — Но раз он не понадобится, это будет подарок. Товарищи летчики! Есть решение: допустить Грецию к конкурсу истребителей, который проводит американский флот. У меня нет других испытателей. Поэтому я прошу вас и приказываю вам принять участие в испытаниях. Нужно выбрать машину, которую будут строить для нашего флота. Строить здесь, в Америке, и, по лицензии, в СССР.
Скажи она в то мгновение пилотам подняться в небо и идти в бой за нее лично — взлетели бы все. Выбрать новейший самолет, на котором будешь служить, лично — разве не награда для пилота?
Клио что-то увидела в лицах летчиков. Загородилась девочкой на руках.
— Не надо меня подбрасывать в воздух! Лучше покажите мне и девочкам самолет, который уже есть…
Клио действительно рада, что «Брюстер» подошел. Это для своих она министр чудес, которая достает из шляпы — какая высокопоставленная дама без шляпы? — снаряды, пулеметы, грузовики, танки, инструкторов… Свои едят с рук и смотрят по-собачьи, но требуют невозможного. Иные ухитряются доходчиво объяснить, что их хотенья — сказочные, фантастические, немыслимые! -необходимый для воюющей армии минимум, без него Муссолини прогарцует по Афинам на белом коне.
Для греков то, что их министр вооружений то ли колдунья, то ли святая, за три месяца стало неоспоримым фактом. Она может все, и точка.
Чего это стоит, знают немногие.
Казалось бы, хороший, умный ход — забить американские газеты снимками погибших на «Неа Эллас» детей. Таких, какими они садились на лайнер. Чистенькие, красивые, ясноглазые человечки… которых больше нет из-за атаки «неопознанной» подводной лодки. Большую часть работы сделала не Клио, а команда американского президента. Рузвельт получил повод топить все, что плавает под водой в части океана, которую он объявил нейтральной — и использовал до донышка. Он настолько доволен, что, забывшись, при греках о флоте сказал: «мы». Словно американская армия для него вновь «они», словно он опять, как в Великую Войну, ведет эсминцы топить тевтонские подлодки — лично!
Зато Клио пришлось просить у родственников погибших те самые фотографии. Лично! Пусть заголовки в газетах требуют исключить малейшую возможность подобной катастрофы, что толку тем, кто горюет, от спасения чужих жизней, когда море сожрало их кровиночек?
Ей, Клио, пришлось кланяться и просить прощения за то, что простить невозможно. Брать человеческое горе голыми руками без перчаток, полоскать в газетах, на экранах в киножурналах, перемалывать скороговорками радиопередач. На выходе получаются станки, грузовики, танкеры, истребители, а еще — чистейшая, рафинированная политическая власть. Власть над голосами американских избирателей. Особенно — избирательниц. Все бы хорошо, только когда моешь руки, хочется оттереть их до мяса, и в зеркало плюнуть — тоже. Например, за то, что двух сирот, которые не смеют отпустить ее, Клио, руки, приходится тащить сквозь фотовспышки и стрекот кинокамер.
Младшая, Ирини — черная, как смоль, коса, огромные темно-карие глазищи — все время молчит. Кивает, правда, вовремя. Левую руку Клио считает совсем своей: отпускает только когда спит.
Старшая, Теодора, спокойней. Разговаривает — если надо, если объяснить, что надо сказать и зачем. Так разговаривает, что сама Элеонора Рузвельт вспомнила, что прежде всего женщина и мать, а уж потом политик из команды мужа. Ее чувство — не слезы, не сочувственные слова, а миллионы сульфаниламидных таблеток, тысячи тонн зерна и десятки тысяч ящиков с тушеной говядиной.
