— Взгляни на нашего фотографа. Локти кусает! Генеральная баталия, мы участвуем, а он останется без кадров. Дымы, и все. Ни дать ни взять — газетчик упускает богатую тему.

Штурман пожал плечами.

— Когда он снимает, ему не так страшно.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.49.

Обещанная партия в городки началась.

Вокруг «Шарнхорста» бело от пенных фонтанов, но никакого эффекта пока не видно. Это не значит, что попаданий нет совсем: немцам тоже не видно, как вздрогнул советский корабль, когда шестидюймовый снаряд попробовал на прочность его главный пояс.

Вдали — залп. Немцы бьют одновременно, очевидно, огнем управляют с флагмана.

Острые глаза у телескопов и стреотруб считают извержения башен главного калибра, огоньки — среднего.

С «Гнейзенау» — шесть, носовую ему разворотили самолеты.

С «Шарнхорста»… тоже шесть! Средняя, возвышенная башня выглядит совершенно целой, но молчит.

Палуба под ногами дергается, поручни бьют по ладоням. Попадание. Такого не было даже в бою с итальянцами — у тех тяжелые снаряды, но медленные, такие в бою накоротке не так опасны, как легкие и быстрые снаряды немецких линкоров.

Залп: «Фрунзе» отвечает, и палуба качается сильней, чем от чужого удара, но как-то слабо, неуверенно.

Доклад от носовой возвышенной:

— Попадание в барбет, заклинена система подачи. Устраняем.

Чуть выше — и тонкая броня самой башни не устояла бы. Сейчас немцы точно так же видят, как линейный крейсер выбрасывает шесть огненных языков вместо девяти при совершенно целой башне и гадают — надолго ли такая удача?

Есть и еще попадания, но о них в рубку не докладывают: незачем здесь, к примеру, знать, что фугас среднего калибра не смог проломить защиту кормового КДП, а еще один ударил в надстройку и не взорвался…

Сдвоенный залп немцев.

Залп «Фрунзе».

Четыре секунды ожидания.

Голос из центрального поста:

— Значительные разрушения в жилой части надстройки. Пожар контролируется.

И тут же, перед глазами — из надстройки «Шарнхорста» валит дым, будто немец откуда-то достал еще одну группу котлов и прогревает ее… а второй трубой не обзавелся.

— У нас башня — у него башня. У нас пожар, у него пожар, — констатирует командир корабля. — Не нравится мне эта симметрия. Так нам все зубы выбьют, а у него еще почти целый линкор останется… Вправо пять. Самый полный. И черт с ней, с пристрелкой.

Сейчас «Фрунзе» нужно жить и держать врага, а не нести равные потери.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.51.

Симметрию сбить удалось — только не в свою пользу. Цейссовская оптика выиграла раунд у самолета-корректировщика, и в надстройку «Фрунзе» ударил «лишний» снаряд. Бронебойный, он должен был пройти тонкие, как фольга, стенки, насквозь — не захотел. Сколько ни шути, что «Фрунзе» выстроен по сибаритским американским стандартам, досталось не только удобным койкам, мощным вентиляторам и автоматам для раздачи кока-колы. Наверху, как раз над местом взрыва — универсальная батарея. Осколки простучали по тонкой броневой палубе: тесно им в корпусе, на волю бы, на горький от сгоревших зарядов воздух универсальной батареи. Там острой стали было бы, где порезвиться: со свистом метаться в лабиринтах броневых выгородок, царапать сталь и стекло, бить в крошку тонкую технику, так, чтобы мешалась с кровью операторов… Чаще — уходить в небо, а потом в воду. Верно, в океанской воде недостаточно содержание железа, вот природа и вывела людей, чтобы насытили.

Броневые листы гнулись, беспощадно били людей по подошвам — но удар выдержали. Орудия целы, и люди целы, и «беседка» со снарядами цела — только подачу заклинило намертво. Теперь снаряды придется таскать от другой беседки, дальше — это следствие, и пока не слишком важное.

Зато по всему кораблю разносится сообщение трансляции:

— На замыкающем немецком линкоре разрастается пожар.

По крайней мере, дым стал гуще.

Ренгартен не отрывает глаз от стереотрубы, а телефонной трубки — от уха. Пост радиоразведки цел, хотя ему пришлось выслушать дробь осколков по подволоку. Большинство антенн пока целы, помехи несущественны. Жаль, доклад один:

— Немцы молчат.

А стреляют — дружно. Значит, как-то передают данные с корабля на корабль, при этом в эфире — тихо. Сигнальных флагов над ними не видно, но есть и другие методы, например приспособленный к мачте циферблат: большая стрелка показывает пеленг на противника, минутная дистанцию. Или — обыкновенный ратьер, а то и сигнальщик с флажками. А можно разрисовать башни, как транспортир, чтобы сам поворот и наклон стволов и служили мателоту указателями.

Совершенно неважно, которым способом пользуются немцы. Уязвимое звено у них одно и то же — видимость. Пожар пока не мешает, он на концевом «Шарнхорте», дым относит назад, и он не мешает читать поправки. Вот если бы горел флагман… А почему бы ему и не загореться?

— Сергей Александрович, есть еще одна возможность сбить немцам пристрелку. Ее корректирует флагман, оптически. Стоит перенести огонь универсалок на него.

Серьезный вред линкору стотридцатимиллиметровки причинить не смогут, зато повредить оптику и помешать читать указания — вполне. Дальше — или немцы вылезают в эфир и Ренгартен с его радиоразведкой начинают вести свой бой, или ведут огонь каждый сам по себе — и сбивают друг другу пристрелку.

МихайлОвич это понимает, инстинктивно — только не смел себе признаться. Адмирал ведь приказал бить концевого… Рука капитана первого ранга на мгновение замирает в выборе: связь с мостиком или связь с центральным артиллерийским постом. Потом, решительно, хватает ту, что ведет к пушкарям.

Адмирал ставит задачу. Как ее решать — дело командира корабля.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

06.53.

Когда вокруг замыкающего немецкого линкора исчезли мелкие всплески от универсального калибра, командующий эскадрой оглянулся назад, на надстройку — чтобы не только ушами, но и глазами убедиться: все «стотридцатки» ведут огонь.

Ведут.

Только не по той цели, которую он указал командиру корабля!

Белые гвоздики окружили вражеский флагман, «Гнейзенау», заплясали рядом… Адмирал поднял трубку связи с рубкой — и ничего не сказал, потому что большие фонтаны, от главного калибра, поднялись все-таки возле «Шарнхорста».

Трубку положил, буркнул:

— Хитрит товарищ Михайлович, хитрит… Пусть. Посмотрим. Время?

— Шесть пятьдесят четыре.

— Так…

Адмирал снова приник к зрительной трубе. До прилета полной ударной волны с «Атины» полчаса, и их еще нужно суметь прожить.

Наверху — грохнуло, огненный шар вспух возле носового КДП. И ничего. Фугас, броня не проломлена.

Адмирал поднял трубку снова.

— Сергей Александрович? Гони пушкарей с верхних постов. Без дела головами рискуют… Лучше подними еще один «сверчок».

Выслушал ответ.

— Убирай все равно, тут чужих самолетов нет. Одного корректировщика хватит.

Оглянулся. С обращенного к врагу крыла мостика и не видно, что ни катапульты, ни кранов, чтобы втаскивать на палубу гидросамолеты, на «Фрунзе» уже нет… Чудовище, которое придумал он сам, боевой информационный пост, не сочло сообщение о потере катапульты оперативно значимым, как и гибель полутора десятков краснофлотцев. Командиру, может, и доложили, а адмиралу — нет.

Оперативного значения информация не имеет. Бой закончится раньше, чем уцелевшему «сверчку» придется брать курс на «Атину».

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.55.

«Гнейзенау» накрыло серией — вокруг немца плещет так, что в боевой рубке «Фрунзе» хочется протереть окуляры: вдруг забрызгало?