Вместо этого их подставили под удар, в лучшем англосаксонском стиле. Умение управлять союзником, словно лошадью, не говоря ему ни слова, всегда было отличительной частью хорошей британской и американской политики. Отличная подразумевает еще и управление врагом.
Стоит принять гипотезу о специальной операции по уничтожению германских линкоров, как изобилующая случайностями и ошибками картина боя превращается в изящную шахматную комбинацию. Партию, в которой гроссмейстер разыгрывает домашнюю заготовку против соперника, не умеющего видеть дальше, чем на два хода!
«Фрунзе» атакует суда снабжения — чем вынуждает немецкие линкоры лечь на курс перехвата, который выводит их к конвою. Совпадение? Или провокация?
Англичане вынуждены сражаться и прикрывать конвой, но тормозят врага советские самолеты с «Атины», которую на ночную вылазку не взяли. Из-за того, что ход маловат — или оставили нужный корабль на правильной позиции?
Немцы выходят на англичан, и, само собой, никаких переговоров. Бой. При этом «Фрунзе» успевает вернуться раньше, чем немцы могли проломить защиту конвоя и начать прицельный расстрел транспортов. Везение? Или точный расчет времени?
Наконец, можно припомнить, как на конкурсе истребителей советские представители выбрали груммановское двухмоторное безносое чудовище, которое проиграло конкурс по максимальной скорости — машине фирмы «Воут», менее маневренное, чем «Буффало» и «Уайлдкэт», и даже не самое тяжеловооруженное. Зато у самолета хорошая скороподъемность — а с его лобастыми моторами это неизбежно означает и хорошую грузоподъемность.
«Кошка» поднимает семисоткилограммовую бронебойную бомбу. Как раз достаточную, чтобы проломить палубы «Шарнхорста» и «Гнейзенау».
Совпадение?
Или — специальная операция, плод изощренной стратегии, не японской даже, византийской.
Для такой игры, безусловно, следовало знать расположение германских рейдеров и судов снабжения. Немцы соблюдали абсолютное, превыше разумного, радиомолчание. Не спасло. Значит, информация ушла не с борта кораблей, а из штаба гросс-адмирала Редера, из отдела, который расставлял по океану «дойных коров» для надводных рейдеров.
Последний значок для непонятливых, вишенка на торте: Иван Иванович Ренгартен.
Человек с мертвым лицом, скромное присутствие которого непременно заканчивается чем-нибудь громким: то арест Чан-Кайши, то смена греческого правительства и разгром итальянского флота при Салониках, то мятеж французской Вест-Индии против Виши и де Голля разом.
В случайности рядом с Ренгартеном не поверит никто. Это хорошо, потому что неправильно.
Настоящая причина победы сидит в плетеном кресле в непогодь и в погоду, гоняет вестовых за чаем и, пощуриваясь, следит за суетой на полетной палубе. Так иные наблюдают возню в корзине со щенками.
Заметил командира авианосца, не поленился встать, подойти.
— Что, Михаил Николаевич, гадаешь, зачем я здесь?
Косыгин пожал плечами.
— Нет смысла. Необходимое вы до меня доведете, а остальное… Знание порождает определенность, но прошлый бой показал, что будешь слишком много знать — только запутаешься. Лучше расскажите, как вы ухитряетесь управлять случайностями?
Адмирал расхохотался. Сам большой и грузный, смеется он словно на вырост, на лишний метр роста. Запрокидывает голову, и звук валится сверху вниз, навесом.
— Ух, Михаил Николаевич, повеселил…
Промакнул платком лоб, блестящий от сырости. Погасил смешинки в глазах.
— «Граф Монте-Кристо», а? Хорошо, что курсанты все еще читают Александра Дюма… Без авантюризма на Красном флоте никак.
— Об этом и речь, товарищ вице-адмирал. Каюсь, во время боя мне не раз казалось, что все висит на волоске…
— Теперь нет? — перебил адмирал.
— Теперь мне кажется, что такой последовательности благоприятных событий случиться просто не могло. Это как выбросить десять костей шестерками вверх.
Адмирал кивнул.
— Следствие?
— Либо события не случайны, либо кости жульнические.
— Либо кто-то спрятал все кости, которые упали не так. Это и есть работа командующего: сделать так, чтобы единички, двойки и все такое не влияли на исход боя. Чтобы на столе остались только шестерки. Давай подсчитаем шансы неблагоприятные, сбывшиеся, но улетевшие под стол. Начнем с Америки. У нас все было гладко?
— Нет. Тот лайнер, который должен был стать нашим авианосцем, был потоплен на переходе. В качестве основного оружия мы получили устаревшие самолеты. Нам не продали «обратную чайку» фирмы «Воут».
— Вот. Авианосец нам добыл Иван Иванович, причем лучше, чем получился бы из лайнера. «Кошки» не так хороши, как «обратные чайки» в воздушном бою, зато поднимают более тяжелую бомбу. Бомб таких нет? Пришлось изобрести, иначе у меня на руках остался бы минус без компенсации. У устаревших «бычков» есть и несомненный плюс: этот самолет уже знаком нашим летчикам, из-за чего мы обошлись при переучивании без потерь в личном составе и минимумом — в матчасти. В итоге я получил не те козыри, на которые рассчитывал вначале, но тоже неплохие. Я не позволяю себе иметь нескомпенсированную слабость. Теперь разберем сам бой…
Адмирал и командир временного флагмана неспешно прогуливаются по полетной палубе, обсуждают минувшее сражение.
— Ваш выход навстречу был не первым, — замечает Косыгин. — «Фрунзе» весь переход на побегушках, вроде эсминца. Все приписывают это вашему характеру, мол, советское издание «беспокойного адмирала», но вы просто так не делаете ничего. Проверяли, действительно ли я гожусь для «Атины», так?
— Не только.
Адмирал оперся о леер. Вздохнул.
— Поднял ты неприятную для меня тему… Нет, молчи и слушай. Проверять своих людей я буду столько и сколько захочу, и спокойно это принимаю. И ты принимаешь спокойно. Неприятно мне — в кресле сидеть и думать о высокой стратегии, когда ты сбиваешь отряд. Но вот скажи — ты историю гражданской войны хорошо помнишь? Царицынскую оборону?
Странный вопрос. Нет в Советском Союзе граждан, которые бы не слышали о героической обороне города на Волге от орд белых, возглавляемой самим товарищем Сталиным. Иногда упоминали еще имя первого наркома флота, «товарища Артема», он же Федор Андреевич Сергеев, который в блестящей, исполненной риска операции нанес поражение белой флотилии. В двадцатые о риске говорили как о самоценности, в тридцатых стали напирать на искусный маневр, особенно трудный в стесненных условиях речной войны: как ни широка Волга, река — не океан.
— Речная война у моряков — то же, что горная у сапогов, — говаривал Галлер. — Подвижность, маневр в речной войне решают все. Число стволов глубоко вторично, импровизированные флотилии часто оказываются лучше миноносцев или даже мониторов специальной постройки. Жаль, что реки в береговую оборону забрали… Сергеев бы не отдал.
Но вопрос ведь не в воспевании гения товарища Сталина, и даже не в воспоминании о способностях его давнего соратника. Значит…
— Там были и вы, — сказал Косыгин.
— Был, — кивнул адмирал. — Разумеется.
… Меня вызвал наморси, тогда это был Беренс. С сердцем у него уже тогда нехорошо бывало… Сидит, китель расстегнут, дышит тяжело… Говорит, мол, на Волгу нужен военспец. Командовать будет сам нарком, он большевик, ему верят безоглядно, все решения — его. Военспец, формально, советуешь, а на деле — командует флотилией. Слава военкому, спецу шишки, вплоть до расстрела. Сергеев просил Щастного, не понимает, что Алексей Михайлович его старше, большевика, австралийского подданного и донецкого машиниста авторитетом в морских делах ни в коей мере не считает и безумно ревнует наркома к славе спасителя флота. Сам Щастный догадывается, что такой ореол для офицера — смерть, Советы побоятся, что растет новый Бонапарт, и в лучшем случае снимут с должности. Он наркому искренне благодарен, дело сделано, сам цел, при должности. Плюс жена, дети… Но еще раз работать темной лошадкой не сможет — запьет, или, упаси Господи, застрелится. Не ангел Алексей Михайлович, а стремление к славе есть нормальное свойство офицера, чего, опять же, товарищ Сергеев не видит. Потому я рекомендую наркому — тебя. Ты молодой, сейчас себя покажешь — пусть победителем запомнят не тебя, а его — ты в партии, следующая эскадра твоя, будешь разом военкомом и спецом, сейчас на возраст и чины особо не глядят… Моего согласия Беренс не спросил, как я сейчас, Михаил Николаевич, твоего не спрашиваю. Дело требует ширмы — тогда большевика с дореволюционным стажем, сейчас — адмирала. А для дела нужен спец. Тогда — просто военный моряк, сейчас — авианосный командир. Обещаю одно, выиграем — кап-раз тебе выйдет, и оперативное соединение тоже найдется. Тогда все твоё будет, как когда-то стало мое… Ясно?
