— О чем она поет?

Язык капитан-лейтенанту Иваненко знаком, но непонятен, и песня новая, хотя, казалось бы, все испанские пластинки, что взяли на борт из Союза, заезжены до хрипоты.

— О доме, Алексей, — откликается ведомый. — О доме, к которому мне дорога — только через войну.

Лейтенант Куэрво прикрыл глаза, вслушивается в каждое слово. Если комиссар достал эту пластинку — значит, ждать недолго и фашисты точат зубы уже не на испанские или греческие, но и на советские границы. Значит, в далеком уже тридцать девятом он сделал верный выбор.

Тогда тоже был ветер — теплый, летний, злой оттого, что застывшему на плацу строю не нужна его ласка. Летный факультет училища имени Фрунзе, испанский поток — выстроен в полном составе, без разделения на специальности. Истребители, бомбардировщики, штурмана — все вместе. Красный бархат знамени, суровые лица. Случилось неизбежное, жданное, но от того не менее страшное.

Испанские курсанты осиротели, все разом. Только что начальник училища сообщил новость: Республики больше нет, ни испанской, ни даже каталонской. Есть сотни тысяч беженцев в Южной Франции, есть флот, что ушел в нейтральные порты, есть они — курсанты, которые не успели на свою войну.

Есть выбор пути, как в русских былинах.

Кто направо пойдет…

— … будет разрешен выезд за границу.

На Родину не вернуться, но кастильская речь привычней русской. Можно поехать, скажем, в Мексику. Или — на Кубе флот лелеют и старательно развивают морскую авиацию, если есть желание устроиться не хуже, чем фашист при Франко — добро пожаловать, Батиста охотно закроет глаза на «красное» происхождение. Будешь верен ему впредь — не забудет, не обойдет чинами. Есть и Южная Америка, там есть свои фашисты и свои левые, и можно встать на сторону Чили против аргентинского каудильо Перона…

— … три шага вперед!

Воздух бьет в спину, точно ветер поднялся, гремят по плацу десятки сапог. Сердце давит страх — неужели ты остался один? Но справа — не поддувает, там зло, сквозь зубы, дышит товарищ. Он бы сказал пару ласковых тем, кто уходит. Однако — дисциплина. В строю дыры, точно от картечи — и точно славная пехота былых времен курсанты-испанцы смыкают ряды. Им сказали еще не все. Как там на камне у дороги? Кто налево пойдет…

— … будут трудоустроены на предприятиях СССР.

Это, наверное, правильно — не присягать дважды, тем более — другому государству, пусть самому правильному, самому идейно близкому. Друг — не родич. Кто знает, не придется ли тем курсантам, что сейчас не сделают три шага вперед, вываливать бомбы на такие фашистские города, как Валенсия, Барселона, Мадрид? Тем, кто сражается с фашизмом, можно помочь и в заводском цеху.

Например, набивая тротилом те самые бомбы.

Вновь грохот сапог, ветер от отмашки. Вновь — как после залпа в упор. Хочется оглянуться: много ли еще товарищей стоит, не торопится менять китель на пиджак? Те, кто ушел, — даже не отрезанные ломти. От убитых остается хотя бы память, от предателей хотя бы ненависть. От этих — ничего, кроме злого ветра и ощущения пустоты слева и справа. На плацу вместо плотно сбитой шеренги — одиночки и короткие черточки, словно кто-то пытался нарисовать морзянку людьми. Строевая выучка не подводит, остатки курса смыкаются в тонкую линию. Прямую — как пряма дорога, которую они выбрали.

Им тоже приходится уйти с плаца, ненадолго — чтобы снова замереть в строю с карабинами у ноги. Тогда они замечают — их осталось много. Жаль, не больше тех, кто ушел. Здесь лишь те, кто хочет сам заставить последнего фашиста в последнем фашистском городе поднять руки вверх. Где бы этот город ни был.

— Смирно! Равнение на знамя!

У них снова есть Родина.

Каждый принес присягу. Первые слова: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик…»

Женщина в репродукторе поет на языке национального меньшинства СССР — выбор делали не в одном училище, да и не только в училищах. За годы войны Испанию покинул едва ли не каждый десятый. Уходили из северной зоны, через Овьедо — баски и астурийцы. Некоторым пришлось эвакуироваться два раза — сперва из центральной зоны в Каталонию, которая еще надеялась удержаться, потом — через Пиренеи во Францию. Уходили все, кому было слишком опасно оставаться, отнюдь не только коммунисты с анархистами. Элиасу Куэрво повезло — его семья почти уцелела. Брат-школьник, сестра, мать… Отец пережил и последние бои в горах, и французский лагерь для интернированных, но подорванного здоровья хватило лишь на полгода мирной жизни.

Ведомый слушает.

Капитан-лейтенант Иваненко делит с котом очередной бутерброд. Поглядывает в окно: на то, как работают другие, можно смотреть вечно. Вот метеорологи тащат к лифту зонд: ящик с приборами, яркая оболочка, баллоны с гелием. Значит, ночи осталось всего ничего. К рассвету, то есть к началу полетов, у них будут данные о силе ветра на разных высотах. Прикинут палец к носу, доложат командиру текущую погоду и прогноз. Сегодня — не слишком точный, потому как данных радиоперехвата с флагмана не будет, а радисты «Афин» — не зубры Ренгартена.

Вот новая суета возле самолетоподъемников: пришли пустые, на них вкатывают кошек… Хороший прогноз погоды по данным радиоперехвата? Зонд еще не запущен.

В ангаре становится людно. На робах мелькают интересные номера: подняли подвахтенных. Вот оружейники тянут к малому лифту тележку с остроносой, как хорошо заточенный карандаш, бомбой. Ну как бомбой, обычный пятнадцатидюймовый снаряд, какими должны бы стрелять американские линкоры и береговые батареи, только к нему приделаны стабилизаторы. Тяжеленная штука, «бычок» такую ни с палубы, ни с катапульты не поднимет, зато двухмоторный «грумман» — покряхтит моторами, просядет после палубы чуть ли не до самых волн, но утащит.

Интересно, какую рыбу командир собирается глушить?

В ответ на невысказанный вопрос трансляция выдает сухое:

— Дежурному звену — готовность номер один. Повторяю, дежурному звену — готовность номер один…

Это еще не боевая тревога, всего лишь ее преддверие.

Пора надевать парашюты, вылезать в пропахший бензином и маслом ангар. Расходиться — самолет ведущего будут выстреливать с катапульты правого борта, ведомого — с левого.

Элиас открывает глаза. Завистливый взгляд провожает тележку с бомбой.

— А у нас будут фотоаппараты… Улыбнись, фашист, сейчас вылетит птичка…

Иваненко поживает плечами. Не повторять же очевидное, что разведка — глаза войны? Или то, что пулеметы остаются при них, и если уж в море-океане завелась рыбка, на которую без бомбы-семисотки — никак, то у нее обязательно найдутся зенитки, против которых крупнокалиберные «браунинги» — самый писк?

Вот и «батя», командир авиагруппы: тончайшие усики торчат кверху, руки за спиной в замке. Так и на крыло запрыгнул.

— Слушай, Алексей, боевую задачу. У нас уловитель видит большие корабли — уже вторую пару за ночь. К первой вышел «Фрунзе», другую, если это противник, тормозить нам.

Район поисков очертил, точку, в которую нужно будет вернуться, указал. Предупредил:

— На маршруте — полное радиомолчание. Голос подадите, когда обнаружите цель. Тип нужно установить абсолютно точно, любая ошибка должна быть исключена. Любая. Понимаешь, Алексей?

— Так точно, ошибки не будет. Александр Нилович, я ж не итальянец!

Ночная Атлантика велика, но и кораблей в ней много. Поди потопи по ошибке британский линкор… Да даже просто отбомбись по нему! Ссора с союзниками сейчас не нужна ни Греции, ни СССР. Пусть англичане всегда себе на уме, сейчас им объективно полезно помогать грекам.

Что до итальянцев, то их летчики прославились умением принимать свои и нейтральные корабли за английские. Собственно, с лихого итальянского налета на советский линейный крейсер в Салониках и началась история советской помощи Греции. Так что ошибки быть не должно.

То, что для верности придется подставляться под зенитки — издержки службы.