Когда в салоне остался лишь крылатый народ, командир авиагруппы и три комэска, Косыгин потер руки. Сейчас он стал розов, точно пропустил стакан беленькой. Да и сигарету, наконец, ткнул в пепельницу.

— Сейчас, — говорит, — разберемся по гамбургскому счету, без бескрылых. Сначала повторю: благодаря мощной шее Георгия Кирилловича мы остались белые и пушистые, как его котейка. Нарушитель цел, разве палубу придется драить, ибо там обгадилась все команда, от шкипера до трюмного матроса. Еще бы нет! Судно идет себе, куда зафрахтовали, и о том, что должно потонуть ради антисоветского скандала, на борту знает мало кто. Может, никто вообще… Тут наш Георгий Кириллович говорит «пятому»: «Свет!». И становится свет! В небе, среди ночи, четыре солнышка на парашютах, и сверху, с воем, на теплоход валится полсотни «кондоров». Вот каким, Георгий Кириллович, вас увидели с подставной цели: чёрным, четырёхмоторный и в крестах. Как там за борт не попрыгали, причем три раза? Первый, когда вы начали пике, второй — когда вышли прямо над трубой и третий, когда старший лейтенант Илатовский запечатлел объект на фото. Я знаю, американцы пробуют топмачтовое бомбометание, но ночное топмачтовое фотографирование — это, безусловно, наше советское изобретение. Так вот, Георгий Кириллович, ответьте мне… Почему. Вы. Это. Безобразие. Разрешили!

Постукивает кончиками пальцев по столу, но в углах глаз уже не молнии — смешинка. Раз командир называет по имени-отчеству, значит, пропесочивает по-свойски. Не как командир корабля подчиненного ему «товарища капитана третьего ранга», не по-помполитьи, как коммунист, тогда назвал бы по фамилии, «товарищем Валльяном», но и не как брат-пилот, тогда бы звал по имени.

Сейчас разговаривают два флотских командира «старой школы».

Что до сути дела…

— Доказательство, — сказал Валльян. — Вдруг на судне сломали бы чего и обвинили нас? Или рванули под днищем подрывной заряд? Фотоаппарат на машине Илатовского смотрит вниз, повернуть никак. А если это не провокация, а просто береговая охрана проспала… Пусть запомнят греческие звезды!

Косыгин медленно кивает.

— Понимаю, — сказал. — Понимаю, я сам летчик. Если вы не докажете свой профессиональный уровень, вы негодный командир эскадрильи, а если не позволите его показать другим — командир плохой. Вроде тех, что во время оно Чкалова зажимали, вместо того, чтобы пристроить к правильному делу.

Он чуть приподнял уголки губ. На мгновение — и снова серьезен. Нет, даже зол.

— Это я понимаю, Георгий Кириллович. А вот вы… Вы понимаете, что рискуете людьми? А главное — ради чего рискуете? Что, нельзя было заснять американское корыто хотя бы с полукилометра? То, что оно не тонет и не собирается, было бы заметно. Против провокации — достаточно. Чего ждать от вас дальше? Заведете любовницу и у нее над домом будете высший пилотаж крутить, как наш вольнонаемный инструктор поступал в Китае?

И как регулярно поступают американские пилоты.

Командир перевел дух.

— Хорошо, пока Георгий Кириллович думает, что ему ответить на мой вопрос, я у Василия Архиповича нашего спрошу, у Нелаева: почему его орлы отмечены в пролетах под линиями телеграфных проводов? Я понимаю, что американцы освоили этот метод самоубийства не хуже, чем прыжки с небоскребов, но советским истребителям, надеюсь, движения нью-йоркской биржи глубоко безразличны? Нужно показать, что наши лучше летают? Доказывайте, но в учебных боях.

Он уставился на Колокольцева.

— Слушай, товарищ капитан второго ранга, приказ. Каждому отличившемуся в воздушном хулиганстве устроить три боя с Джереми О’Тулом. Кто ни разу не сфотографирует тыл инструктора — о должности ведущего в паре может забыть, про места командиров звеньев и не говорю. Кто преуспеет — молодцы, пусть со своими парами и звеньями гоняют пикировщиков и штурмовиков. Пора нам вспомнить, что такое воздушный бой. Вопросы есть?

— Есть. Топливо.

Вечный вопрос советской авиации. Достает, несмотря на нефтепромыслы Баку, на множество совместных с американцами перегоночных заводов. Но именно сейчас — нет его, родного. Есть американское, которое стоит долларов, которых у СССР и Греции всегда не хватает. Потому самолёты летают за счёт цистерн пришедшего из Мурманска танкера, авиационного бензина там уже на донышке.

Косыгин хмыкает.

— Вы забыли, что теперь греки? Есть соглашение, топливо нам поставят по ленд-лизу, прямо из хранилищ местной базы. Оно безвозмедно арендовано… до сожжения в наших моторах. Бесплатное оно, Саша. Дармовое. Вам небо дают, без ограничений, а вы — под столбами летаете.

Косыгин оглянулся на дверь. Там, через переборку, командирский кабинет. Такой же стол — сталь под сукном, поверх — бумаги. Аккуратные стопки высотой до подволока.

— Счастья своего не понимаете! У меня-то бумажки. Два летных часа в неделю — все что есть, и то в Москве ворчат, что много. Эх!

Аж рукой махнул.

— Может оно и дармовое, — заметил Колокольцев, — но не бесконечное.

— На облет столбов хватает? И на пролет между труб линейного крейсера?

Этот камень — в огород штурмовиков.

— Отработка новых боевых приемов, — сообщил комэск Чучин. — Я тут кое-кого из американцев разговорил, как раз по поводу топмачтового… Может получиться хорошо.

Говорил, как и всегда, неторопливо и весомо.

— А может получиться плохо! Особенно, если один из ваших «брюстеров» снесет-таки «Фрунзе» трубу. Адмирал у нас душка, сказал мне пару ласковых, и только, но вам я выдам побольше. Николай Николаевич, если лично вам так уж нужно отработать таран корабля самолетом, то у нас для этого есть специально закупленный металлолом. Кстати, вы в курсе об эффективности зенитного огня на дистанциях менее трехсот метров? Судя по выражению лица — знаете, только, как всегда, говорить не торопитесь. Нам, Николай, некогда ждать месяцок. Через месяц — нам с немецкими пикировщиками драться. И с итальянцами, куда без них…

Он помотал головой. Продолжил:

— Готовьтесь работать эрэсами и пулеметами. И — воздушный бой!

Хлопнул ладонью по столу.

— Георгий Кириллович, что надумали?

Валльян прищурился.

— Это на вопрос про полеты над домами любовниц? Вернусь из командировки, буду просить командование разрешить отлетать комплекс пилотажа на глазах законной супруги. В остальном обязуюсь поддерживать моральный облик, достойный командира Красного флота!

— Это к помполиту. А мне что скажете?

Пришлось комэску-три пожимать плечами.

— Действия старшего лейтенанта Илатовского полностью одобряю, приказ о фотосъемке отдал я… Готов нести ответственность. Освещение в момент фотографирования было совсем не ночным. Вы сами сказали, Михаил Николаевич: «четыре солнца».

— Сказал… — Косыгин снова стучит пальцами по столу. — И вашими действиями, а главное, их результатом, доволен. И — я чкаловых не зажимаю. Но не смейте потерять хоть одного человека! Хоть один самолет. Я ведь не только с эскадрильи сниму: отстраню от полетов, и будете сидеть под палубой, пока товарищи будут драться с «юнкерсами» и «мессерами». Понял?

— Да, Михаил Николаевич. Понял.

У Валльяна вид, будто пер себе в атаку, чужая палуба в прицеле, навстречу, как положено, густые трассы — и оказался ниже зенитного огня. И теперь выйти из пике куда страшней, чем падать вниз, а выходить надо…

19 марта 1940

Вашингтон, Массачусетс авеню, 2221

Иван Ренгартен словно в прошлое провалился, лет так на пятнадцать, в шкуру Акселя Берга, тогда не Героя и не адмирала. Нужно организовать греческую службу радиоразведки — а ничего нет! Почти как в Союзе в двадцатых, с маленьким отличием: есть опыт. Остается повторить.

Партия хороших коммерческих приемников, детали россыпью — и тех, что чаще горят, побольше. Были бы руки — из одноканального приемника можно сделать двухканальный. Не хватает устройств записи? Можно выучить людей. Сам Иван понимает японскую морзянку-катакану, которую гонят сквозь эфир со скоростью сто знаков в минуту. Грекам пока достаточно так же легко читать латинницу и цифровые шифрогруппы.